Смерть стоит за дверью

Наша тихая улица застроена просторными фешенебельными домами, которые стоят так близко друг к другу, что почти не остается места даже для газонов. Из-за влажного ночного воздуха вокруг уличных фонарей светились радужные ореолы. Фонарь перед подъездом дома Макферсонов горел, и со стороны все выглядело как обычно, но в этом квартале никогда и не происходило что-либо из ряда вон выходящего. Район, застроенный модными особняками на одну семью и городскими одноквартирными домами, стал убежищем для нас с сыном. Мой дом с гаражом на одну машину и красивой террасой, где любит играть Хейден, находится в трех кварталах от особняка Макферсонов. Я редко разрешаю сыну оставаться на ночь у друзей, но в этот раз он упрашивал меня целую неделю, кроме того, в ночь с пятницы на субботу я обычно закупаю продукты, и потому позволила Хейдену переночевать у его друга Калеба. Бордовый «юкон», старая машина матери Калеба, стоял на тротуаре, а место в гараже явно предназначалось для новенькою «эскалейда», который Дуг Макферсон подарил жене на Рождество.

Бесшумно закрыв дверцу машины и внимательно осмотрев улицу, я проскользнула через двор, хотя, если что-то и выглядело не так, как обычно, я вряд ли бы это заметила. Прежде мне приходилось бывать в этом районе всего несколько раз. У Хейдена имеется сотовый телефон, и я собиралась ему позвонить, как только вырвалась из цепких рук Притчета, но не хотелось поднимать людей среди ночи, не имея на то веских оснований. Ведь на данный момент реальной угрозы ни для кого нет. Несмотря на то что у Чарльза Притчета имелись все основания устроить скандал, он, конечно же, не причинит вреда моему ребенку. Опасность не так велика, как мне показалось в первую минуту. Да нет, он никогда не пойдет на такое после того, что произошло с Кэрри, его собственной плотью и кровью…

«Нина, а где сейчас Хейден?! Присматривайте за ним лучше».

Я снова огляделась. На подъездных дорожках и вдоль улицы припаркованы несколько машин, но людей видно не было. Из темных окон домов за мной тоже никто не следил. Стоящие близко друг к другу дома напоминали стены лабиринта или выстроившихся вряд часовых, и мне нравилось ощущение защищенности, казалось, что находишься в надежной крепости, хотя в глубине души я всегда понимала, что рано или поздно это может обернуться против меня.

И вот, когда пришла беда, я не готова ее встретить.

В последний момент я передумала звонить в дверь. Наверняка у Макферсонов уже возникли сомнения в отношении меня, но в душе жила робкая надежда, что они ограничиваются обсуждением моего замкнутого образа жизни и семейного положения. Конечно же, соседей интересует, почему я живу одна и куда девался отец Хейдена. Периодически эти вопросы занимали знакомых и сослуживцев, но у меня вошло в привычку не обращать на них внимания. Я вполне могу обойтись без общения с людьми своего круга и, честно говоря, люблю уединение, но сыну нужны друзья, и не хочется лишать его этой радости. Хейден в том возрасте, когда одиночество затягивает. Потом наступит отчуждение, у него начнутся психические расстройства, и когда он станет подростком, придется рыться в его стенном шкафу, чтобы проверить, не спрятан ли там автомат.

Раньше я не имела привычки воображать самое худшее из всего, что может произойти. Она появилась у меня с годами.

Когда я впервые привела Хейдена поиграть к Макферсонам, Гэбби с гордостью провела меня по всему дому, планировку которого я хорошо знала, так как, прежде чем купить здесь жилье, изучила поэтажные планы домов всех типов. Интерьер дома Макферсонов не отличался оригинальностью: вся обстановка была в стиле Марты Стюарт… правда, по моде пятилетней давности. Гостиная, где мальчики собирались разбить лагерь, находилась сбоку, и я тихо прокралась через двор, чтобы заглянуть в окна. Соседи, живущие напротив, могли подумать бог весть что, если бы им пришло в голову выглянуть в окно. Но мне было наплевать, и, появись на улице патрульная полицейская машина, я бы только обрадовалась. Не оставляла мысль немедленно вызвать полицию, но в душе еще теплилась надежда, что Притчет удовлетворится скандалом, устроенным в супермаркете, и оставит нас в покое. Конечно же, в это верилось с трудом, и я чувствовала, как от волнения бешено колотится сердце, а в горле застрял комок.

Нельзя не восхититься и не позавидовать умению Гэбби наводить лоск. Она купила великолепные легкие портьеры, но мальчики, разумеется, забыли их задернуть, и я хорошо видела, что происходит в комнате. Пол гостиной напоминал пристанище для бездомных: на ковре, перед кожаной кушеткой, лежали спальные мешки, а на журнальном столике навалены полупустые стаканы с попкорном и банки с газированной водой. Беззвучно работал плазменный телевизор, и я решила, что звук либо приглушили, либо выключили, чтобы не разбудить взрослых, которые спят наверху. Калеб Макферсон спал, свернувшись калачиком и наполовину высунувшись из спального мешка, а рядом, придвинувшись вплотную к экрану и подперев голову руками, сидел мой маленький сынок. Хейден затаив дыхание смотрел на полуголых вихляющихся подростков, чей танец представлял собой комбинацию самых непристойных движений. Дома я бы ни за что не позволила ему смотреть подобные видеофильмы. Господи, ведь малышу всего семь лет! И все же я почувствовала огромное облегчение, как будто в знойный день мне вылили на голову ушат холодной воды. Слава Богу, Хейден жив и здоров! С трудом сдержав рвавшееся наружу рыдание, я с умилением подумала, что Хейден бодрствует в столь поздний час ради пошлого банального зрелища, потому что оно является запретным плодом. Ничего особенного в этом нет, ведь он обычный здоровый мальчик.

Вдруг Хейден повернулся и посмотрел в сторону окна. Быстро нырнув вниз, я тихо прокралась к машине, сгорая от стыда, что меня могут застать за столь неприглядным занятием, хотя не сомневалась, что Хейден меня не заметил, а на пустынной улице не было видно ни души.

Я села в машину и заперла дверцы. Увидев свое лицо в зеркале заднего вида, я сделала нелицеприятное открытие, что вид у меня совершенно безумный. Длинные светло-каштановые волосы, обычно слегка завитые на концах и уложенные в аккуратную прическу, вполне приличную для провинциальной дамочки средних лет, растрепаны. Бархатистая кожа, которую я всегда считала своим главным достоинством, в свете уличных фонарей выглядела бледной и увядшей. Изумрудно-зеленые глаза, являющиеся предметом восхищения подруги, как мне казалось, придающие лицу беззащитное выражение, которое мужчины воспринимают как приглашение к незамедлительным действиям, сейчас смотрели из зеркала безжизненными мраморными шариками, не отражавшими ничего, кроме тревоги. Мне вдруг пришло в голову, что во время ежедневного утреннего туалета, когда чищу зубы, сушу волосы и подкрашиваю лицо, я очень редко заглядываю в глаза своему отражению в зеркале, хотя уже давно заслужила прощение. Вот только Притчет думает иначе. Интересно, сколько еще людей не находят себе покоя и не могут избавиться от кошмара с того дня, как Рэнди вторгся в их привычную повседневную жизнь?

Я заставила себя дышать глубже. Нет, не стоит будить Макферсонов и устраивать нелепую сцену, но я ни за что на свете не спущу глаз с их дома до самого утра. Если я что и приобрела за последние годы, заплатив непомерно высокую цену, так это стремление позаботиться о близких.

Должна признаться, в течение последних шести лет бывали периоды, когда я напрочь забывала, кто мы с Хейденом на самом деле. Они длились несколько часов или даже дней, а порой и целую неделю. И я действительно верила, что меня зовут Ли Рен, а не Нина Ли Мосли, урожденная Сарбейнс. В такие моменты забывалось, что мне пришлось изменить имя законным путем после того, что натворил бывший муж.

Однако подобное ощущение спокойствия длилось недолго и всегда исчезало при очередном сообщении о зверском преступлении в вечерних новостях, случайном разговоре на работе или решении деликатных юридических вопросов. Стоило вспомнить о реальности, и снова волной накатывало предчувствие беды, ставшее привычным состоянием, а кратковременное облегчение, примиряющее меня с прошлым, к которому намертво привязывали невидимые нити, бесследно исчезало, и на смену приходило осознание собственной ребяческой безответственности и глупости. Я ощущала себя бессовестной эгоисткой, подставившей под удар собственного сына.

Чарльз Притчет… Должно быть, он узнал, где мы живем, и ждал подходящего момента, чтобы встретиться со мной. Он жил в предвкушении этой встречи, а значит, его намерения очень серьезные. Господи, напугав меня до смерти, он не получил желаемого удовлетворения и наверняка разработал очередной план. У таких людей жизнь состоит из череды различных проектов, и моей особе вряд ли отведено в них существенное место.

От такого умозаключения, со всеми вытекающими из него последствиями, голова пошла кругом, но обморок был в данный момент непозволительной роскошью, и потому я стала делать заметки в маленьком блокнотике, который храню в бардачке. Я писала там всякую чепуху, которую сама едва различала в тусклом свете уличных фонарей, но требовалось хоть чем-нибудь занять руки. Я лихорадочно записывала какие-то даты, ничего не значащие слова, представляющие собой классический образец «потока сознания». Случись мне через некоторое время просмотреть свои записи, я бы в них ничего не поняла. Скомкав несколько исписанных листков, я бросила их на пол машины.

Теперь я хоть и смутно, но вспомнила Притчета. Он богат и занимает в списке потерпевших особое место, представляя собой нечто более значительное, чем просто родственник, у которого Рэнди убил одного из членов семьи. Чарльз собирал пресс-конференции перед началом судебного процесса, и ходили слухи, что он за свой счет оплатил услуги фирмы, занимающейся связями с общественностью, и она работала со средствами массовой информации. Я не помню, чтобы он присутствовал в зале суда, но это и не имеет значения. Из всего пережитого кошмара в памяти остались отдельные слова, с которыми ко мне обращались какие-то люди, и вопросы, задаваемые обвинением и защитой. Своих ответов я не помню, хотя их, конечно же, где-то записали. Я нашла в памяти укромный уголок, куда заперла за семью печатями воспоминания о тех днях. Обвинители, подтвердив добровольное содействие следствию, оградили меня от всех ужасов предшествовавшей суду рекламной вакханалии, и все это время я провела у матери, где досужие репортеры не могли до меня добраться. В памяти сохранилось воспоминание не о самом Притчете, а о его появлении на телевидении, когда он, тыча пальцем в камеру, не мог совладать со своими чувствами, что в сложившейся ситуации вполне объяснимо. Как же я могла его забыть, не узнать сразу же, как только он ко мне подошел?! Почему не вспомнила его имя?! Я помню имена почти всех жертв. Особенно запомнился мальчик, который случайно уцелел, спрятавшись в комнате для гостей, в то время как вся его семья была зверски убита. После очередного заседания суда, в тот день, когда он давал свидетельские показания, мне удалось поговорить с парнем. Его психика была нарушена, и я поняла, что он до конца своих дней будет страдать от чувства вины из-за того, что выжил, в то время как дорогие ему люди были обречены на долгую и мучительную смерть. Мальчик стал еще одной жертвой в веренице несчастных, которые из-за жуткой мании, владевшей Рэнди, потеряли друзей и близких. Большинство из этих людей не пришли на суд, и никто не посмел их открыто осудить. К тому времени их погибшим сыновьям, дочерям, отцам, матерям, мужьям и женам уже никто не мог помочь. Теперь настал час Рэнди, последнее представление, к которому все эти годы стремился его порочный рассудок. Откровение в присутствии множества людей, которым наконец станет ясно, что кроется в глубинах его души. И это он, мой спутник жизни, мой супруг!