Снег

— Но на шапке должна быть пьеса, которую мы сыграем сегодня вечером, — сказала Фунда Эсер.

Сердар-бей сказал, что напишет в своей газете статью так, как они хотят, и, конечно же, опубликует в том формате, в каком они хотят. Но у него было мало сведений относительно классического и современного театра. Он сказал, что если Сунай-бей сейчас сам поможет написать, что будет в пьесе вечером, то есть эту статью, то завтрашняя первая страница выйдет без ошибок. Он вежливо напомнил, что он в течение своей жизни журналиста сообщал многие новости в самом правильном виде, поскольку научился писать об очень многих событиях еще до того, как они произошли. Сдача газеты в печать из-за условий переворота перенесена на четыре часа после полудня, и поэтому на эту работу есть еще четыре часа.

— Я не заставлю тебя долго ждать событий этого вечера, — сказал Сунай. Ка заметил, что не успел он сесть за стол, как опрокинул в себя рюмку ракы. Пока он еще быстрее выпил вторую рюмку, Ка увидел в его глазах боль и страсть.

— Пиши, журналист! — сказал потом Сунай, глядя на Сердара-бея, будто угрожая ему. — Шапка: СМЕРТЬ НА СЦЕНЕ. (Он подумал какое-то время.) Подзаголовок: (Немного подумал.) ИЗВЕСТНЫЙ АКТЕР СУНАЙ ЗАИМ ВЫЛ УБИТ ВЫСТРЕЛОМ ВО ВРЕМЯ ВЧЕРАШНЕГО ПРЕДСТАВЛЕНИЯ. Еще один подзаголовок.

Он говорил с грубостью, которая изумляла Ка. Пока Ка почтительно, не улыбаясь, слушал Суная, тот помогал журналисту в тех местах, которые он не понял.

Написание всей статьи вместе с подзаголовком заняло примерно час вместе с обдумыванием и перерывами на питье ракы. В Карсе, куда я поехал спустя многие годы, я взял эту статью целиком у Сердар-бея, владельца городской газеты "Граница":

СМЕРТЬ НА СЦЕНЕ

Известный актер Сунай Заим был убит выстрелом во время вчерашнего представления

Вчера вечером во время исторического спектакля в Национальном театре девушка в платке — Кадифе, охваченная огнем просвещения, сначала открыла голову, а затем направила пистолет на Суная Заима, изображавшего плохого человека и открыла по нему огонь. Жители Карса, смотревшие за происходящим в прямой трансляции, были охвачены ужасом.

Приехавший три дня назад в наш город Сунай Заим, (принесший своими революционными и созидательными пьесами, перешедшими со сцены в жизнь, в Карс порядок и свет просвещения, и его театральная труппа еще раз удивили жителей Карса во время своего второго спектакля, показанного вчера вечером. В этом произведении, адаптированном на основе произведения несправедливо забытого английского писателя Кида, которое повлияло даже на Шекспира, Сунай Заим довел в конце концов до совершенства свою любовь к просветительскому театру, которую он вот уже двадцать лет пытался оживить в забытых городках Анатолии, на ее пустых сценах или в ее чайных домах. Упрямый лидер девушек в платках, Кадифе, с воодушевлением в этой современной и потрясающей драме, хранящей следы театра французских и английских якобинцев, внезапно приняв решение, открыла голову на сцене и под изумленными взглядами всего Карса выпустила содержимое пистолета, который держала в руках, в великого человека театра Суная Заима, потерпевшего несправедливость, точно как Кид, и игравшего отрицательного героя. Жители Карса, которые помнили, что два дня назад на представлении выстрелы из оружия были настоящими, и на этот раз пережили ужас из-за того, что Сунай Заим и на самом деле был убит. Смерть на сцене великого турецкого актера Суная Заима, таким образом, нашла в сердцах окружающих больший отклик, чем его жизнь. Зритель Карса, очень хорошо осознавший в пьесе освобождение человека из плена обычаев и религии, никак не мог понять, погиб ли на самом деле Сунай Заим, который до конца верил в ту роль, которую играл, истекая кровью, даже когда в его тело вонзились пули. Но они поняли последние слова актера перед смертью, поняли, что никогда не забудут, как он отдал жизнь за искусство.

Сердар-бей еще раз прочитал сидевшим за столом статью, которая приобрела окончательный вид вместе с поправками Суная.

— Конечно же, я опубликую это, как есть, по вашему приказу в завтрашней газете, — сказал он. — Но среди десятков новостей, о которых я написал и которые опубликовал до того, как они произошли, я впервые молюсь, чтобы одна из них оказалась неверной! Вы на самом деле не умрете, не так ли, сударь?

— Я пытаюсь достичь легенды, уровня, которого должно достигнуть в конце концов настоящее искусство, — сказал Сунай. — К тому же, когда завтра утром снег растает и дороги откроются, моя смерть не будет иметь никакого значения для жителей Карса.

В какой-то момент он встретился взглядом со своей женой. Супруги посмотрели друг другу в глаза с таким глубоким взаимопониманием, что Ка позавидовал им. Будет ли у них с Ипек счастливая жизнь, в которой они будут делиться друг с другом таким же глубоким взаимопониманием?

— Господин журналист, вы теперь идите и подготовьте вашу газету к публикации, — сказал Сунай. — Пусть мой ординарец выдаст вам образец моей фотографии для этого исторического номера. — Как только журналист ушел, он оставил тот насмешливый тон, который Ка приписывал слишком большому количеству ракы. — Я принимаю условия Ладживерта и Кадифе, — сказал он. Он объяснил удивленно поднявшей брови Фунде Эсер, что сначала отпустят Ладживерта, согласно договоренности о том, что Кадифе во время пьесы откроет голову.

— Кадифе-ханым очень мужественный человек. Я знаю, что на репетициях мы сразу поймем друг друга, — сказала Фунда Эсер.

— Езжайте к ней вместе, — сказал Сунай. — Но сначала нужно отпустить Ладживерта и спрятать его куда-нибудь и сообщить Кадифе-ханым, что он заставил потерять его след. А на это нужно время.

Сунай, не придавая особого значения желанию Фунды Эсер немедленно начать репетиции с Кадифе, начал обсуждать с Ка способы отпустить Ладживерта на свободу. В этом месте я делаю вывод из записок Ка, что он в некоторой степени верил в искренность Суная. То есть, с точки зрения Ка, у Суная вовсе не было плана, отпустив Ладживерта, приказывать следить за ним, выяснять, где он спрятался, и, после того как Кадифе на сцене снимет платок, вновь приказывать его ловить. Это была идея, которую развили сотрудники Разведывательного управления, которые, по мере того как им становилось известно о происходящем, пытались понять происходящее при помощи расставленных повсюду микрофонов и шпионов, работающих на обе стороны, а также привлечь на свою сторону полковника Османа Нури Чолака. У сотрудников из Разведывательного управления не было достаточной военной силы, чтобы перехватить этот переворот у Суная, обиженного полковника и их нескольких друзьей-офицеров, бывшими с ними заодно; однако они при посредничестве своих людей, находившихся повсюду, пытались ограничить помешательство Суная на искусстве. Не успел еще Сердар-бей сдать в набор ту статью, которую он набросал, сидя за столом с ракы, как в карсском отделении НРУ возникло опасение по поводу того, в своем ли Сунай уме и можно ли ему доверять, из-за того, что Сунай стал читать эту статью по рации своим друзьям из НРУ. И никто до последнего момента не знал, насколько они в курсе намерения Суная отпустить Ладживерта. Но сегодня я думаю, что эти детали не окажут серьезного влияния на окончание нашего рассказа. Поэтому я не буду входить в детали плана освобождения Ладживерта. Сунай и Ка решили, что этот вопрос решат Фазыл и ординарец Суная из Сиваса. Через десять минут после того, как Сунай взял его адрес у сотрудников управления, военный грузовик, который он послал, привез Фазыла. Фазыл, выглядевший испуганным и на этот раз не похожий на Неджипа, уходя вместе с ординарцем Суная в центральный гарнизон, вышли через заднюю дверь швейного ателье, чтобы избавиться от шпиков, которые шли за ними следом. Несмотря на то что сотрудники Национального разведывательного управления подозревали, что Сунай сможет сделать какую-либо глупость, они не были готовы повсюду расставить своих людей. Впоследствии Ка узнает, что Ладживерта вывели из камеры в центральном гарнизоне, посадили в военный грузовик с предупреждением Суная, чтобы не было никакого подвоха, ординарец из Сиваса остановил грузовик на краю железного моста над речкой Карс, как заранее указал Фазыл, Ладживерт вышел из грузовика и, как ему было сказано, вошел в бакалейную лавку, в витрине которой были выставлены пластмассовые мячи, коробки со стиральным порошком и реклама колбасы, сразу же лег в телегу под брезент среди газовых баллонов «Айгаз», которая подошла к бакалейной лавке сзади, и с успехом скрылся. Относительно того, куда телега увезла Ладживерта, никто, кроме Фазыла, ничего не знал.

Устроить и провести все это заняло полтора часа. Примерно в половине четвертого, когда тени каштанов и диких маслин стали нечеткими, когда на пустые улицы Карса спускались, как призраки, первые сумерки, Фазыл сообщил Кадифе, что Ладживерт спрятался в надежном месте. Через дверь кухни, открывавшуюся на задний двор, он смотрел на Кадифе, как на существо, пришедшее из космоса, но Кадифе не заметила его, точно так же, как не замечала и Неджипа. Кадифе вдруг радостно встрепенулась и побежала к себе в комнату. В это время Ипекуже час как находилась наверху, в комнате Ка, и уже выходила оттуда. Я хочу рассмотреть этот час, когда мой любимый друг думал, что счастлив от обещаний счастья, в начале нового раздела.

37 Единственная тема этого вечера — волосы Кадифе Приготовления к последней пьесе

Я уже касался того, что Ка был из тех людей, которые боятся счастья, потому что потом можно испытать боль. И теперь мы знаем, что он испытывал счастье не в те моменты, когда переживал его, а тогда, когда верил, что оно не исчезнет. Выпив ракы и встав из-за стола Суная, пешком возвращаясь обратно в отель "Снежный дворец" с двумя солдатами-охранниками за спиной, Ка все еще был счастлив, потому что верил в то, что все в порядке и что он снова увидит Ипек, но в душе у него все сильнее нарастал страх потерять это счастье. И говоря о стихотворении, которое мой друг написал в четверг, в комнате отеля, примерно в три часа, мне хотелось бы поточнее описать двойственное состояние его души. Стихотворение, которое он назовет «Пес», написано сразу после встречи с псом угольно-черного цвета, которого Ка видел на обратном пути из швейного ателье. Через четыре минуты после этого он вошел в свою комнату, и, пока по его телу распространялась, словно яд, любовная боль, нечто среднее между ожиданием огромного счастья и страхом потерять его, он написал стихотворение. В стихотворении были воспоминания о том, как он боялся собак в детстве, воспоминание о серой собаке, которая поймала его в парке Мачка, когда ему было лет шесть, и об одном отвратительном приятеле по кварталу, который спускал на всех свою собаку. Позднее Ка подумалось, что боязнь собак была тем наказанием, которое было ему дано за счастливые часы детства. Но еще больший интерес вызывало одно противоречие: детские удовольствия, такие как игра в футбол в переулках, сбор шелковицы или коллекционирование фотографий футболистов на вкладышах к жвачке и игра в них, как в карты, были более притягательными из-за боязни собак, ведь они превращали в ад те места, где он всем этим наслаждался.

Ипек поднялась в комнату Ка спустя семь или восемь минут после того, как узнала, что он вернулся в отель. Момент ожидания, когда он еще не мог понять, знает ли Ипек, что он вернулся, или нет, дал Ка возможность порассуждать о том, что он задумал известить ее о своем приходе и стал еще счастливее, поскольку впервые они могли встретиться еще до того, как у него появилась удобная возможность подумать, что она опаздывает и, может быть, решила его покинуть. К тому же на лице Ипек было счастливое выражение, которое было трудно изменить. Ка сказал ей, что все в порядке, а она сказала Ка о том же. В ответ на вопрос Ипек Ка сказал, что Ладживерта через какое-то время отпустят. Это обрадовало Ипек, как и все другое. Как слишком счастливые пары, эгоистично, со страхом отвергающие тот факт, что кто-нибудь расстраивается и несчастлив, потому что эти беды могут повредить их собственному счастью, они не остановились на том, чтобы просто убедить себя в том, что все войдет в норму, но и с бесстыдством почувствовали, что готовы тут же забыть пролитую кровь и огромную перенесенную боль, лишь бы это не омрачило их собственное счастье. Они много раз обнимались и нетерпеливо целовались, но не стали падать на кровать и заниматься любовью. Ка сказал, что в Стамбуле они смогут получить немецкую визу для Ипек за один день, что в консульстве у него есть знакомый, что для получения визы им не нужно немедленно жениться, что они смогут пожениться во Франкфурте когда захотят. Они поговорили о том, что Кадифе и Тургут-бей уладят дела и приедут во Франкфурт, договорились даже о том, в каком отеле те смогут остановиться. О некоторых подробностях, о которых они раньше стеснялись даже подумать, потому что это было только мечтой, теперь, закусив удила, они говорили с жаждой счастья и головокружением, как вдруг Ипек упомянула, что отца беспокоит политическая ситуация и о том, что кто-нибудь может отомстить, бросив бомбу, а Ка нужно пореже выходить на улицу, при этом они дали друг другу слово вместе уехать из города при первой же возможности. В поездке им предстояло, держась за руки, подолгу смотреть из окна на заснеженные горные дороги.

Ипек сказала, что начала собирать чемодан. Ка сначала решил, что ей ничего брать не нужно, но у Ипек оказалось много вещей, которые хранились с детства и вдалеке от которых она не могла чувствовать себя уютно. Пока влюбленные, застыв перед окном, смотрели на улицу, лежащую под снегом (пес, который стал героем стихотворения, то появлялся, то исчезал из виду), Ипек, по настоянию Ка, назвала некоторые из вещей, которые никак не могла оставить: игрушечные наручные часы, которые мама купила дочерям, когда они жили в Стамбуле, и ставшие для Ипек еще более важными, после того как Кадифе свои потеряла; свитер светло-голубого цвета из ангорской шерсти хорошего качества, который когда-то привез ей покойный дядя, живший в Германии, и который она никак не могла носить в Карсе, от того что он был обтягивающим и очень тесным; скатерть, отделанная серебряными нитями, которую мать заказала для ее приданого и которую никогда не стелили, потому что Мухтар сразу закапал ее вареньем; семнадцать маленьких бутылочек из-под духов и алкогольных напитков, которые Ипек начала коллекционировать просто так и теперь не сможет бросить, потому что они постепенно превратились в своеобразную коллекцию амулетов от сглаза и охраняют ее; детские фотографии, на снимках она на руках у отца с матерью (Ка очень захотелось на них тут же посмотреть); черное вечернее платье из хорошего бархата, которое они с Мухтаром купили в Стамбуле, но Мухтар позволял надевать его только дома из-за слишком открытой спины, и шаль из атласного шелка, обшитая кружевами, которую она купила потому, что убедила Мухтара, что шаль закрывает декольте на платье; замшевые туфли, которые она не могла носить, опасаясь, что грязь в Карсе их испортит, и наконец большая подвеска из яшмы, которую она достала и показала Ка, была у нее с собой.

Если я расскажу, что спустя четыре года с того дня Ипек сидела как раз напротив меня во время ужина, который давал мэр Карса, и у нее на шее, на атласном черном шнурке был подвешен этот большой кусок яшмы, не надо считать, что я вышел за рамки темы. Как раз наоборот, мы сейчас подходим к самому главному: Ипек была настолько красива, что до этого момента ни я, ни вы, кто с моей помощью следит за этим рассказом, не могли себе это представить. Я впервые увидел ее на том ужине, и меня охватила зависть, растерянность, и мысли мои смешались. Рассказ, составленный из отрывков стихов из потерянной книги моего любимого друга, в один миг обратился в моих глазах совершенно другой историей, освещенной глубокой страстью. Должно быть, именно в тот потрясающий момент я решил написать эту книгу, которую вы держите в своих руках. Но в тот миг я не знал, что в душе принял подобное решение, и меня тянуло к записям, навеянным невероятной красотой Ипек. Все мое существо было объято чувством безысходности, растерянности и нереальности происходящего, которое охватывает душу человека, находящегося перед сверхъестественно красивой женщиной. Я очень хорошо понимал, что люди за столом, все жители Карса, желавшие посплетничать по какому-нибудь поводу или обмолвиться парой слов с писателем, приехавшим в город, притворялись и играли свои роли и что все это делалось для того, чтобы можно было скрыть от самих себя и от меня красоту Ипек, которая была главной и единственной темой всех этих пустых разговоров. С другой стороны, меня точила сильная ревность, которая, как я боялся, может превратиться в любовь: пусть даже и ненадолго, я бы тоже хотел, как мой покойный друг Ка/ пережить любовь с такой красивой женщиной! Моя тайная вера в то, что последние годы жизни Ка прошли впустую, в один миг преобразилась в уверенность в том, что "только человек с такой глубокой душой, как у Ка, может завоевать любовь такой женщины!". Мог ли, например, я соблазнить Ипек и увезти ее в Стамбул? Я бы сказал ей, что мы поженимся, и она бы была моей тайной любовницей до тех пор, пока все не пойдет прахом, и тогда я бы хотел умереть вместе с ней! У нее был широкий решительный лоб, затуманенный взор, огромные глаза, похожие на глаза Мелинды, изящный рот, на который я не мог не смотреть с жадностью… Интересно, что она думала обо мне? Когда-нибудь они с Ка разговаривали обо мне? Я еще не выпил ни рюмки, но голову уже потерял. В какой-то миг я почувствовал на себе негодующие взгляды Кадифе, сидевшей неподалеку. Но я должен вернуться к моему рассказу.