Собачий бог

– Ах, ду-ума?? – еще больше взъярилась Эльвира.

Тут встрял один из чиновников:

– Еды у вас не хватает потому, что собаки плодятся с космической скоростью.

– Ну правильно, – сказал мэр. – Чем же собачкам еще там заниматься?

Эльвира открыла было рот, но тут же закрыла и вдруг расплакалась.

И так же внезапно плакать перестала. Размазала тушь по круглым щекам и твердо сказала:

– Хорошо! Я поднимаю общественность. Телевидение. Прессу. Мы с вами будем бороться. Мы встретимся в другом месте!

– Вот-вот, поднимите общественность, – сказал Ильин. – Это, пожалуй, лучше всего. Пусть собаками займутся добрые люди, – хоть часть отдадим в хорошие руки, хоть часть спасём.

Он подозвал помощника.

– Зовите ребят из ТВТ, из «ТВ-Секонд». Пусть поснимают собачек и вечером покажут в эфире. Мир не без добрых людей.

– А я? – испуганно спросила Эльвира Борисовна – начальник приюта «Верный друг».

– А что «вы»? И вы тоже снимитесь. Скажете несколько слов в камеру, пригласите сюда добрых людей. Да, у вас же в приюте ветеринар есть? Пусть осмотрит этих, новеньких. Чтоб больных случайно не раздать.

Черемошники

Аленка сидела за кухонным столом, подперев щеку ладошкой. Другой рукой катала хлебные крошки.

– Баба! Можно я папе позвоню?

Баба оторвалась от исходившей паром кастрюли.

– Чего звонить? Зачем?

– Джульку убили.

– Больно папке интересно, что твоего Джульку убили! – в сердцах сказала баба. – Только деньги переводить на разговоры.

Аленка промолчала. Баба с грохотом переставила кастрюлю с огня на край печи.

– И, как нарочно, дед уехал. Уже неделю как уехал, и неизвестно, где он и как.

– Ну, он же к своему брату поехал, – сказала Алёнка.

Баба вздохнула.

– А у меня тоже есть сестра, – продолжала Аленка. – Только она не совсем родная, да? Она в Питере живет. И папа с ней.

Баба промолчала.

– Баба, – сказала Алёнка. – А Питер – это далеко?

– «Питэр, Питэр», – в сердцах передразнила баба. – Далеко! Только и слышу, что про «Питэр». Про мамку, небось, и не вспомнит.

– Я помню, – обиделась Алёнка. И добавила: – Она умерла.

Крышка слетела с кастрюли с грохотом. Покатилась по полу и закружилась возле холодильника со щемящим, тоскливым дребезжанием.

Баба отвернулась, приложила фартук к глазам. Всхлипнула.

У Аленки глаза тоже стали мокрыми, она уперлась носом в стол, молчала. Надо потерпеть. Баба всегда так: повсхлипывает-повсхлипывает, потом уйдет в большую комнату, где никто не живет с тех пор, как мамы не стало, встанет в уголок перед иконкой, висевшей на стене, и шепчет молитвы.

Вся эта комната была сплошь заставлена комнатными цветами в самых разных горшках и горшочках; цветы висели по стенам в кашпо, стояли на полу на треногах, и запах в комнате всегда был одуряющим. Время от времени баба пересаживала отростки в маленькие горшочки и несла на базар – продавать.

Вот и сейчас она ушла в большую комнату, оттуда стали доноситься всхлипывания, перешедшие постепенно в глухое бормотание.

Но не это было самое плохое. Самым плохим было то, что баба после таких молитв становилась сердитой, злой. И тогда уж к ней с вопросами и просьбами не подступайся: прогонит.

Аленка перетерпела слезы.

Мамы не было давным-давно, и Алёнка её почти не помнила. Она бы и не помнила, если бы баба время от времени не напоминала.

Придёт соседка, сядут они с бабой, начнут говорить о родне, о знакомых, о соседях, и в конце обязательно заговорят о маме.

Алёнка не любила эти разговоры. Уходила на улицу. В дождь – сидела, нахохлившись, на крыльце под навесом.

Она-то знала, что мама не умерла. Она где-то далеко, но живая. Алёнка это чувствовала. Баба просто не знает, ошибается. И однажды мама вернется, баба вскрикнет, – и тогда уж и Аленка сразу её вспомнит. И, может быть, кинется ей на шею.

А может быть, и нет.

– Алё-он! – послышалось глухое с темной улицы. – Алё-он!

Аленка потихоньку оделась, постояла, прислушиваясь, как баба шепчет странные и страшноватые слова, – и быстро выбежала на улицу.

Андрей, нахохлившись, сидел на крылечке у ворот.

Алёнка села рядом. Посмотрела на его плечо – толстое от намотанных под курткой бинтов, – спросила уважительно:

– Больно?

– А? – очнулся Андрей, махнул здоровой рукой. – Да не-е…

Вздохнул.

– Джульку убили.

– Я знаю, – сказала Алёнка.

Андрей покосился на неё. Подождал, не решаясь задать вопрос, потом тихо-тихо спросил:

– Алён… А ты не можешь его оживить?

Алёнка помолчала.

– Наверное, нет.

Андрей тяжело, по-мужски, вздохнул.

– Я так и думал. Если б его ранили, – ты бы смогла, да? А мёртвого – нет.

Аленка сняла рукавичку, сосредоточенно погрызла грязный ноготь. Потом спросила:

– А где он?

– Джулька?

– Ну да.

– Не знаю… Весь двор обыскал, все сараи, – нету. А папка не говорит. Даже погрозился: мол, ещё раз спросишь, – убью. А драться он мастер. Однажды мамке так врезал…

Алёнка отмахнулась:

– Да знаю я! Ты рассказывал.

Еще подумала. Наконец сказала:

– Наверное, он его за линию отвез. Ну, туда, где мертвого человека нашли.

– Наверное, – согласился Андрей.

– А может быть, туда, куда вчера собак увозили, – на свалку.

Андрей пожал плечами:

– Да какая теперь разница…

– Есть разница, – сказала Алёнка. – Если за линию – мы его похоронить бы смогли.

Андрей открыл от удивления рот.

– Зачем?

– Ну… Так полагается.

Андрей задумался. Потом вдруг вскочил:

– Посиди тут! Я счас!

Он побежал к дому, а через минуту выволок из ворот старые санки с корытом – для мусора.

Подождал Алёнку. Аленка продолжала сидеть, грызя ноготь.

– Айда? – неуверенно спросил Андрей.

– Темно там, – сказала Аленка. – Надо днем искать.

– Днем увидит кто – прогонит.

– Это точно, – согласилась Алёнка.

Андрей поглядел вдоль переулка, освещенного редкими фонарями.

– Не так уж там и темно. Это здесь, на переулке, фонари поломаны. А там же железная дорога, поезда ходят. И переезд. На переезде всегда светло.

Аленка подумала.

– Баба хватится… Искать начнет.