Собака Раппопорта

— Довольно недолго, — парировал Прятов. — За пару дней человека не узнаешь. Или вас, может быть, диагноз интересует? Анализы? Лечение?

— Диагноз мне уже известен, — покачал головой следователь. — Меня интересует личность и ваши отношения с этой личностью. Неужели у вас даже первого впечатления не осталось?

— Нет, — как можно суше ответил Александр Павлович. Он очень глубоко переживал происходящее и сжал кулаки. Следователь покосился на них:

— Почему вы нервничаете?

— Собираюсь с силами, — измученно повинился Прятов. — Я все-таки с дежурства. Доктор не лошадь.

— Понимаю. И все же — как насчет первого впечатления?

— Если вы о личности, то оно, повторяю, довольно блеклое. Человек, как человек… — Он чуть было не брякнул, что Кумаронов был блатным, но вовремя сообразил, что вывести это следователь никак не мог сам, так как Кумаронов попал в общую палату. И просвещать следователя ни к чему, иначе можно навредить Николаеву и Васильеву. Тогда ему точно конец.

Следователь с минуту подумал.

— В отделении не было посторонних? — спросил он резко. — Вы никого не встретили? Родственники, гости из других отделений?

Прятов решительно отвечал, что посторонних не было.

— Распишитесь, — приказал гость.

18

Следующей была допрошена Марта Марковна, которая не сообщила ровным счетом ничего, но чем-то расположила к себе следователя.

Он откинулся на спинку стула и даже немного отъехал на нем из-за стола, наслаждаясь искренним волнением Марты Марковны. И начал беседу со своего излюбленного вопроса: что, дескать, она может рассказать по сути дела?

Та схватилась за свою областную мясомолочную грудь.

— А что я? Я-то что знаю? — спросила она испуганно. — Вон у них спрашивайте! — Марта Марковна свела глазки в кучку и указала пухлой рукой на дверь. — Такая пьянь, такая сволочь, все до единого, не люди, а скоты!..

Следователь согласно кивал, сдержанно улыбаясь.

— Ну а все-таки? — повторил он настойчиво. — Не ссорились, не дрались между собой?

Марта Марковна испуганно замахала руками.

— Я что им, сторож? Избави бог! Каждое утро выгребаем эти проклятые пузырьки, и когда же они все упьются…

Следователь остановил ее жестом.

— Хорошо, — он вновь улыбнулся, и видно было, что эта гримаса ему непривычна. — А что вы скажете о вашем молодом докторе?

— Молодой, — с готовностью кивнула старшая сестра. — Образованный. Вежливый и культурный, со всеми на "вы". Ни разу пьяным не видела, ни разу запаха не учуяла…

— А вот его отношения с больными…

— А какие отношения? Хорошие отношения! Благодарность ему была, и не одна, письменная! Не то что иные, — Марта Марковна понизила голос. — Я вам скажу, что многие у нас… недалеко ушли от этих, скотов, которые упились бы все поскорее, насмерть…

Поговорив с Мартой Марковной о жизни, следователь отпустил ее и пригласил Мишу. Тот вошел вразвалочку, имея в лице неуловимое сходство с осведомителем царской охранки. Небритость делала его физиономию похожей на пухлый блин — недопеченный и чем-то посыпанный.

— Вы находились в отделении всю ночь, — следователь взял быка за рога. — Это так?

— Наверное, да, — буркнул тот нерешительно.

— Так наверное или да?

— Всю ночь, — кивнул Миша. — Находился.

— Тогда я жду от вас подробного рассказа о ночных событиях.

— Никаких событий не было, — забубнил Миша. — Сделали вечерние инъекции, выпустили мочу, перестелили. Катетеры поменяли, трубки то есть… Температуру смерили. Перевернули, кого положено. Сели смотреть телевизор…

— Телевизор, — язвительно повторил следователь.

— Ну да.

— Хорошо. Посторонних в отделении не было?

— Я не заметил, — осторожно ответил медбрат.

— А проверяли?

— Проверяли, — энергично закивал тот. — Я же говорю — инъекции, моча…

— Это перед сном, — не отставал следователь. — А после?

Миша уставился в пол.

— Не стану же я заходить каждую минуту… В инструкции не сказано.

— А к тяжелым больным? — Из рассказа Прятова следователь, конечно, помнил, что никого особо тяжелого в отделении не было.

— Нету таких, — сказал Миша, подтверждая тем самым слова доктора.

Следователь разочарованно дописал страницу и перевернул очередной лист.

— Ну, допустим. Давайте о звонке, которым вызвали дежурного врача. Вы помните, во сколько это было?

— Около двух часов ночи. Очень хорошо помню.

— А почему вы вдруг запомнили?

— Ночью, когда звонят, всегда почему-то на часы смотришь.

— Допустим и это. Вы принимали звонок? Или кто-то другой?

— Точно так. Я принимал.

— Вы узнали голос?

— Нет, — честно признался Миша и даже слегка поежился. — Он мне знакомым показался, но каким-то необычным. Как будто душил его кто, что ли… Жутковатый голос, нечеловеческий даже.

— Мужской или женский?

— Черт его знает, — Миша развел руками.

— И вы не стали выяснять?

— Да чего выяснять, у них в приемнике каждый день люди меняются. Всех не упомнишь. И гнусавые попадаются, и хрипатые, и с кашей во рту…

— Ну, хорошо. А если это чье-то хулиганство? Вы об этом не думали?

Миша непонимающе заморгал.

— Глупая шутка, — смягчил формулировку следователь.

Тот неопределенно пожал плечами, вспомнив о малолетках с педиатрии. Они, больше некому.

— Пробежится доктор — и ладно, здоровее будет? — в голосе допрашивающего обозначилось прокурорское ехидство.

Миша сделал некий жест, допускавший произвольное толкование.

— Дальше что было? — осведомился следователь, выдержав неодобрительную паузу.

Миша вдруг зевнул: широко, сладко.

— Дальше охранник пришел.

Следователь весь подобрался, глаза его зажглись:

— Охранник? Зачем? Кто его звал? Тоже незнакомый голос?

Странности минувшей ночи постепенно начали доходить до Миши. Впервые на его лице появилось некоторое подобие тревоги.

— Вот ведь черт! Он сказал, что мы его и вызвали…