Софья Бессонова

— Не совсем; какой бы лучше сказать вам пример?..

— Скажите какой знаете.

Опять последовало коротенькое молчание.

— Извините ли вы меня, если я приведу вам такой пример, который… который будет… ну, хоть не совсем приличен в разговоре между людьми только что познакомившимися? — спросил Аргунов, краснея, как шестнадцатилетняя девушка.

— Совершенно, если только ваш пример пойдет к делу!

— В таком случае я скажу, — проговорил Андрей Александрович, краснея еще больше. — Представьте себе, что вы на бале и танцуете…

— Представляю.

— Положим, танцуете с человеком, которого любите и который тоже вас любит…

— И это могу представить.

— И вам вдруг, тут же, в зале, и именно во время танца приходит неодолимое желание поцеловать его…

— Даже могу представить и это! — заметила молодая женщина с такой обворожительной улыбкой, что Андрею Александровичу решительно потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться и продолжать.

— Скажите же, поцелуете вы его или нет? — спросил он, наконец, сам удивляясь своей храбрости.

— Нет.

— Почему?

— Не скажу, пока не узнаю вполне вашей мысли.

— Хорошо! Но если б вы его поцеловали — противоречило ли бы это, по-вашему, здравому смыслу?

— По-моему, нет; в строгом смысле, заметьте.

— Так. А совести бы это противоречило?

— Тоже нет.

— Видите? Ваш поступок был бы согласен и со здравым смыслом и с совестью, а вы все-таки его не сделаете; потому не сделаете, что общество, среди которого вы будете находиться в ту минуту и которое не терпит ничего подобного, незаметно подскажет вам уступку, и вы, как сами сейчас сказали, сделаете ему эту уступку…

— Боже мой, какой нерациональный пример! Нет, не правда, не потому я его не поцелую, что сознаю в этом случае необходимость уступки обществу!

— А почему же?

— Я не поцелую его просто потому, что не захочу порадовать его таким завидным признаком моей любви при других; они непременно испортят и у него и у меня это удовольствие, так что неприятность, которую мы будем испытывать в минуту такого поступка от присутствия посторонних, уничтожит для нас самую приятность поцелуя. Счастливый поцелуй любит уединение и потому счастлив, а не потому, чтоб в нем чувствовалась неправота или уродство; таким поцелуем я даже дома мужа никогда не поцеловала бы при свидетелях! — заключила молодая женщина тихо и застенчиво.

— Помилуйте! — скромно заметил Аргунов:- много ли женщин у нас так понимают? Одна из тысячи, может быть!

— Не знаю, право, так ли это? Представляю другим понимать вещи, как они хотят; я тоже хочу понимать так, как я хочу… как умею! — сказала она с жаром.

— И имеете полное право на это; но… — хотел было возразить Андрей Александрович.

— Послушайте-ка, милостивый государь! Вы, как я замечаю, думаете, кажется, уклониться от сущности нашего разговора? — перебили его вопросительно.

— Нисколько!

— А! Ну, виновата! Так позвольте же прежде всего вам заметить, что пример ваш нам не годится и, по условию, я могу не извинить вам его; но так и быть, в первый и в последний раз — прощаю!

— Благодарю; однако ж он совершенно пригодился бы, если б вы разделяли мнение большинства женщин.

— Да; но я его не разделяю, по крайней мере в этом случае…

— Все-таки пример мой показывает, что я мог бы привести вам и другие, ужо положительно идущие к нашей речи, и, таким образом, был бы в состоянии доказать вам мою мысль; досадно только, что примеры такого рода как-то не приходят в голову…

— Постараемся обойтись без них. Не буду противоречить вам, хоть и люблю поспорить: сегодня я немножко устала; но, скажите на милость, допустив, что я не признаю почти никаких уступок обществу, какой вы особенный сделаете для меня вывод отсюда?

— И очень особенный: вам после этого нельзя жить ни и каком обществе!

— Будто бы уж и ни в каком?

— Поверьте, что так!

— А в обществе, например, разделяющем одни взгляды со мною, я тоже не могу жить, по-вашему?

— Там можете; да ведь в том-то и дело, что нет у нас подобного общества!

— Общества, в обширном смысле — не найдется такого, это правда; но я всегда могу удовольствоваться небольшим кружком сочувствующих мне людей, взгляды которого будут и моими собственными взглядами.

— Да, собственно вы — это так, а другие?

— Если я могу, то и другие также могут; это совершенно будет зависеть от них.

— Нет, извините, не от них!

— Так от кого же, скажите?

— Прежде всего, каждый человек, желающий выбирать общество по своему вкусу, должен иметь, по-моему, обеспеченное состояние, то есть, я хочу сказать, что он должен быть прежде всего независим.

— Как! Стало быть, вы вне богатства не допускаете возможности независимого положения?

— Положительно не допускаю!

— Но позвольте вам, если так, заметить, что я сама, например, не имею ровно никакого состояния, живу своими трудами — и чувствую себя вполне независимой!

— Вы?.. Живете своими трудами?! — воскликнул Андрей Александрович, не в силах будучи преодолеть своего недоверия.

— Да; что же? — сказала она очень просто.

— Должен вам поверить; но в таком случае, вы не независимы…

— Пожалуй, хоть и зависима, если вам это больше нравится; только ведь какого рода эта зависимость? Если я что хорошо сделаю — мне хорошо и заплатят; сделаю хуже — и заплатят меньше, вот и все!

— Да, это все так!

— Что же я-то за исключение такое, скажите вы мне на милость?

— Вы раскольница! — сказал Аргунов, не скрывая своего восторга.

— А у вас староверческие понятия! — отвечала она стыдливо.

Они оба тихо засмеялись.

— Наша независимость, послушайте, зависит, по-моему, от нас же самих, от меры наших требований в жизни, — сказала молодая женщина, подумав немного, — Вы, например, положим, хотите иметь отличную квартиру, роскошный стол, пару лошадей для выезда; чтоб удовлетворить себя с этой стороны, вам понадобится или выгодное частное место, или широкий род официальной службы, если только вы не какой-нибудь исключительный талант, которому общество искательно заглядывает в глаза; для того же, чтобы получить такое место или службу, понадобятся опять связи; придется вам столкнуться с так называемыми сильными мира сего, кланяться, угождать им, делать обществу уступки против своих убеждений, придется, пожалуй, переменить некоторые свои привычки, непременно даже придется! Я же, положим, прежде всего хочу сохранить эти привычки, эти убеждения, и для этого ограничиваюсь простенькой квартиркой, простеньким столом; а это я могу приобрести и на те средства, которые дает мне работа, не требующая от меня ни особенных поклонов, ни уступок каких-нибудь возмутительных! Я только предлагаю свой труд — берите, если кому надо! Вот вам и весь секрет моей независимости! — заключила она с детски-милой улыбкой.

— Прекрасно! Все это прекрасно! Но… какого же рода ваш труд? Что вы такое работаете?

— Поверьте, что не египетские пирамиды…

— Однако ж можно узнать: что именно, хоть это с моей стороны и нескромный вопрос?

— По-моему, совершенно скромный. Утром я учу грамоте девочек и мальчиков, детей здешних мещан; у меня учится их всего десять человек, и каждый приносит мне по два рубля в месяц: вот вам уже и двадцать рублей в месяц! После обеда я вышиваю что-нибудь, вяжу, шью; это дает мне еще… рублей пятнадцать. Наконец, у меня есть в городе вечерние уроки музыки, три раза в неделю, по полтиннику за урок: вот и еще вам шесть рублей! Кроме того, случаются иногда и другие работы, на заказ, не так правильные, как эти, но больше выгодные, так что, круглым числом, я имею рублей до пятидесяти в месяц, которых мне не только вполне достаточно на мое содержание, но я даже немножко еще, предстаньте, и в кубышку откладываю! — заключила она с невыразимо милой улыбкой.