Соглядатай

Пока он заправлял штанины в голенища своих высоких сапог, раздался знакомый веселый голос:

– Ничего себе машина, да?

Матиас поднял глаза. В дверном проеме над рекламной доской показалась голова хозяина гаража.

– Ну, для такой машины… – согласился Матиас.

Взгляд его скользнул по афише вниз. Принимая во внимание геркулесово сложение мужчины в одеждах эпохи Ренессанса, ему, наверное, ничего не стоило прижать к себе молодую женщину; значит, он сам предпочитал держать ее таким образом, запрокинув назад – вероятно, чтобы лучше видеть ее лицо. На полу, у них под ногами, распростертая на черно-белых плитках…

– Это программа на прошлое воскресенье, – вмешался хозяин гаража. – Я жду новую афишу и бобины, которые должны прийти сегодня с утренней почтой.

Чтобы купить пачку сигарет, Матиас ненадолго заглянул в табачный киоск, зайдя туда вместе со своим собеседником, который был немало удивлен, найдя под сифоном денежный залог; он заявил, что это была ненужная формальность, вернул обе банкноты Матиасу и смял в комок прикрепленную к сифону бумажку.

На пороге они обменялись другими ничего не значащими словами. Хозяин табачной лавки снова начал расхваливать достоинства своего велосипеда: шины, тормоза, переключение скоростей и т. д. Наконец, когда Матиас садился в седло, он пожелал ему удачи.

Коммивояжер поблагодарил его. «Я вернусь к четырем часам», – сказал он, отъезжая. Правой рукой Матиас держал руль, а левой – чемоданчик, который он не хотел привязывать к багажнику, чтобы не тратить лишнего времени при каждой остановке. Чемодан не очень тяжелый и потому не будет мешать ему крутить педали, поскольку он не собирается ехать с большой скоростью или совершать на велосипеде акробатические трюки.

Сперва он направился по разбитой мостовой к садику у мэрии. От него повернул налево и поехал по дороге, ведущей к большому маяку. Как только булыжная мостовая площади осталась позади, ехать стало намного легче, и Матиас остался весьма доволен своей машиной.

Домики, стоявшие по краям улицы, по виду уже были типично деревенскими: одноэтажные, с низкой дверью и двумя квадратными окнами по бокам. Если останется время, Матиас зайдет в них на обратном пути; слишком долго он болтался в этом поселке. Он быстро подсчитал, сколько ему оставалось до отплытия корабля: от силы пять часов; из которых следует вычесть переезды на велосипеде: максимум один час – этого было достаточно, чтобы полностью проехать все расстояние, не превышавшее (если он не ошибался) десяти – пятнадцати километров. Так что на заключение сделок (и отказы) у него было около четырех часов, то есть двести сорок минут. Он не станет заниматься долгими уговорами строптивых клиентов: как только почувствует, что товар не купят, сразу же соберет чемоданчик; таким образом он будет отделываться от большинства отказов за несколько секунд. Чтобы сделка была эффективной, при разумном подходе на каждую из них надо рассчитывать по десять минут, включая небольшие хождения по деревушкам. При таких условиях двести сорок минут означали успешную продажу двадцати четырех пар часов – может быть, не самых дорогих, например по средней цене в сто пятьдесят или сто семьдесят крон, составляющих прибыль в…

В тот момент, когда он выезжал за пределы поселка, он вспомнил про матроса из пароходной компании, про его сестру и трех племянниц. Он находился как раз напротив последнего дома, который стоял по правую руку в небольшом отдалении от всех остальных, – так что, не особо лукавя, он мог считать его первым в сельской местности. Он остановил велосипед, прислонил его к стене и постучал по деревянной дверной доске.

Матиас взглянул на ногти. Пальцы со стороны ладони пересекал длинный, совсем свежий след от смазки. Однако цепь велосипеда он не трогал. Он осмотрел руль, провел ладонью под правой ручкой и по рычажку тормоза; на концах указательного и среднего пальцев остались новые пятна. Вероятно, хозяин гаража смазал тормозной рычажок, а затем забыл протереть ручку. Матиас стал искать глазами, обо что бы вытереться, но тут открылась дверь. Он быстро спрятал руку в карман, найдя в нем нераспечатанную пачку сигарет, пакетик конфет и, наконец, свернутую веревочку, о которую он тщательно, насколько это было возможно в подобной спешке, к тому же не прибегая к помощи другой руки, и в доверху набитом кармане, обтер пальцы.

И понеслось: подготовительная беседа, брат, который работает в пароходной компании, наручные часы по ценам вне конкуренции, коридор, разделяющий дом посередине, первая дверь направо, просторная кухня, овальный стол в центре кухни (впрочем, скорее это был не кухонный, а обеденный стол), клеенчатая скатерть в ярких цветочках, нажатие пальцев на замок из фальшивой меди, откидывающаяся крышка, черный ежедневник, рекламные проспекты…

По другую сторону стола в прямоугольной рамке, стоящей на буфете (буфет тоже из обеденной обстановки), среди самых разнообразных и причудливых предметов, начиная от кофемолки и заканчивая колючей рыбой, привезенной из восточных колоний, в рамке из хромированного металла высотой в двадцать сантиметров, наклоненной на невидимой подставке, была фотография младшей дочери, Виолетты.

Разумеется, это была не Виолетта, но во всяком случае кто-то очень на нее похожий; в особенности лицом, потому что по одежде было видно, что эта девочка еще ребенок, несмотря на начинающие обозначаться округлости тела, которые уже могли бы принадлежать юной девушке невысокого роста. На ней была повседневная – деревенская – одежда; эта подробность была удивительна, поскольку в деревнях не принято увеличивать и вставлять в рамку любительские снимки: обычно на фотографиях там запечатлевают какое-нибудь событие, и, разодевшись в воскресное платье (в этом возрасте оно, как правило, надевается по случаю первого причастия), отправляются к фотографу, и снимаются рядом со стулом и комнатной пальмой. Виолетта же, напротив, стояла, прислонясь к прямому стволу сосны, голова ее касалась коры дерева, ноги напряжены и слегка расставлены, руки сложены за спиной. Глядя на ее позу, в которой странным образом смешивались отрешенность и скованность, можно было подумать, что девочка привязана к дереву.

– Хорошенькая у вас девчушка! – любезно заметил торговый агент.

– И не говорите, сущее проклятие. Не верьте – это она с виду такая паинька: в ней точно дьявол сидит, в этой девчонке!

Завязалась непринужденная беседа; но Матиас прекрасно понимал, что, несмотря на то что он проявлял такой интерес к воспитанию девочек – и в особенности к воспитанию юной Жаклин, непослушание которой доставляло столько горя, – несмотря даже на то, что он был так рад предстоящему счастливому замужеству двух старших дочерей, Жанны и Марии, их мать не имела ни малейшего намерения покупать у него что бы то ни было. Вопрос о свадебных подарках был давно улажен, и на сегодняшний день приходилось урезать расходы, покупая лишь самое необходимое.

К сожалению, женщина оказалась болтливой, и ему пришлось выслушивать нескончаемые истории, которые теперь были уже ни к чему, но он не осмеливался перебивать ее, поскольку до этого имел неосторожность представиться другом семьи. Так он узнал, чем в точности занимались оба зятя и каковы планы будущих мужей. После свадебного путешествия на континент одни молодожены вернутся жить на остров, а другие собираются обосноваться в… Ноги Виолетты были расставлены, но тем не менее обе прижаты к стволу, так что пятки касались основания дерева у корней, раздвинувшись как раз по его ширине – сантиметров на сорок. Из-за густой травы, растущей впереди, веревка, с помощью которой они удерживаются в таком положении, не видна. Руки согнуты в локтях и связаны за спиной, в ложбинке поясницы, так что одно предплечье опирается на другое. Необходимо, чтобы плечи тоже были привязаны сзади к дереву, вероятно, какими-нибудь тонкими, практически незаметными ремнями, пропущенными под мышками. Девочка выглядит вялой и напряженной одновременно; голова ее склонилась вправо, в этом же направлении слегка изогнуто все ее тело, правое бедро приподнято и выступает больше другого, правая нога стоит только на носке, правого локтя не видно, тогда как левый выглядывает из-за ствола. Снимок, сделанный прошлым летом на острове заезжим туристом, несмотря на несколько застывшую позу девочки, выглядел исключительно живо. К счастью, этот посторонний пробыл здесь всего один день, потому что Бог его знает, что бы он еще натворил. Женщина считала, что ее дочери нужна хорошая порка, да только после того, как отец ее – так уж распорядилась злая судьба – помер (о чем коммивояжеру было, несомненно, известно), дочка пользовалась удобным случаем, чтобы поизмываться над бедной матерью, которая от всего этого скоро сойдет с ума. Она уже со страхом думала о том, что ей придется расстаться с двумя старшими дочерьми – такими серьезными – и остаться в доме один на один с этой бессердечной девчонкой, которая уже в тринадцать лет была позором для семьи.

Матиас недоумевал, что же такого она могла натворить, чтобы собственная мать стала относиться к ней с такой ненавистью. Конечно, девочка выглядела не по годам развитой. Но «бессердечная», «развратная», «злая» – это нечто другое. В истории с молодым рыбаком, женитьбу которого она – как говорили – расстроила, было много неясного. Роль, которую играл в ней этот парень, якобы «влюбившийся» в девочку, была по меньшей мере довольно странной. И зачем постороннему в память о своем приезде понадобилось присылать своей маленькой спутнице, с которой он провел всего полдня, фотографию в такой дорогой раме? Мать без тени улыбки говорила о «колдовской силе» и уверяла, что «еще совсем недавно и даже не за такое» ее дочь сожгли бы на костре, как ведьму.

Сухая трава у подножия сосны запылала, а вслед за ней загорелся подол ситцевого платья. Виолетта изогнулась в другую сторону и запрокинула голову, открыв рот. Тем временем Матиасу наконец удалось приступить к прощанию. Да, он расскажет чересчур снисходительному дядюшке о последней выходке его Жаклин. Нет, он вряд ли сможет увидеть ее сегодня утром, потому что она пасет овец на краю обрыва, вдали от дороги, и даже если он свернет, то все равно поедет в противоположную сторону – к ферме Мареков – если только он не собирается ехать прямо до самого маяка.