Солнце в кармане

Добрые соседи по столу принялись подсовывать то огурчик, то грибок на вилке, а кто сала кусок. Свадьба поглотила его и вернулась в свое течение. К нему подсаживались мужики, что-то говорили. Все чаще вспоминали о их приключении на дороге. О котором сам Лялюк подпив и рассказал. Он устал ждать того от немца. Будто тот не немец балованный вовсе, а полярник какой. Лихой вахтовик, который может в кювет слетает по паре раз на неделе. Хоть и незавидная была роль Лялюка в том происшествии, но не пропадать, же зря такому добру.

Но кто не подсаживался не мог разговорить расшевелить Ваню. Он лишь отмахивался, прибывая в полном удовлетворении, растворенный в атмосфере застолья. Он отдыхал, впервые может быть за свои неполных двадцать пять лет, ослабивший внутреннее напряжение, впервые со времени выезда семьи в Фатерлянд, уж точно.

Зимнее солнце быстро склонилось к вечеру. А из вечера собралось скатиться в ночь. А всё как-то не привычно было на свадьбе, — уже смеркается, а драки нет! Но тут, наконец, пошло какое-то движение за дальними столами. Не то чтобы настоящий шум, а, так сказать — волнение. Ваня как раз встал. Ноги размять и по малой нужде сходить. Как он вспомнил. Туалеты в деревнях, это дощатые будочки на задворках. Вот, на вытоптанном пятаке возле будочки и сбилась в разборках молодежь. Парни, на пяток другой лет помоложе Вани, и как раз прямо перед ним один с размаху ударил другого. Замахнулся второй, но не успел. Ваня, походя, перехватил удар правой. Отвел на залом. И так же, не сбавляя хода, не меняя направления в туалет — врезал левой. Парень улетел в смородину, а Ваня уж затворял дверцу будочки.

Сделав свое дело, он вышел. Его обступила толпа встречающих. Знакомящихся и просто глазеющих. Словно он какая кинозвезда и вышел не из деревенского клозета, а из длинно шикарного "Кадиллака". Наздоровкавшись вдоволь, аж рука заныла, он прошел дальше.

И застал притихшую свадьбу. Какой-то человек в милицейской форме, в сопровождении двух гориллоподобных гражданских держал перед сидящими за столами речь. То ли поздравительную, то ли ругательную. Оказалось — и то и другое вместе. Просто стиль общения у господина Участкового выработался специфический и применялся во всех жизненных ситуациях. За исключением моментов общения с начальством. В принципе, он произносил речь благожелательную, но сдобренную большим количеством отступлений матерного наполнения:

— … Значит, желаю тебе, сын гражданина Фёдорова, козла охуевшего, машину свою в райцентре, где попало бросающего, жизни долгой и без правонарушений.

А тебе, Евлампиев… Чё потупился? Я когда сказал, блядина, мне свиньи пол туши откатить? Ты чё? Тебе в город за так откормленную на ворованном зерне поросятину продавать возить позволят? В моем лице? Ты сучий потрох не "закрутился", а "за так" проскочить решил. Думал я пьяный был, так ничего не помню? Мимо меня ты хуй проедешь, ты понял?

Так, а… Валентина, тебе желаю, чтоб сын гражданина Федорова, твой жених, хорошо работал, денег домой приносил, и нас не забывал — на своем молоковозе масло взбивая. Не удивляйся, — знаю я его хитрости, — моток проволоки, там, — то, да сё… В общем так, господа сельчане, чтоб вся ваша блядская криминальщина неистребимая, сама становилась под контроль и несла подати. А то вам будет. Мои други городские озаботят каждого, в индивидуальном порядке. Любого загну раком и выебу, если…

Тут Ваня не выдержал и оборвал "речь" начальника:

— Господин офицер, следи за языком, — здесь люди сидят, и женщины среди них.

— А ты кто такой — не пуганный? А-а, говорили, — немец! Я местный представитель власти усёк, путешественник?

— Какая разница, — ты за языком следи.

— А-а, — значит борзеем. Ладно, проходи, садись. А поговорим после. Заеду, как-нибудь — за делом. Поговорим…

Тут Участковому вынесли большой мясной пирог, торт домашний, кулёк салата и сумку с бутылками. И он, не благодаря, не прощаясь, ушел со своим сопровождением.

Так-то на свадьбе все Ванино будущее и определилось. Хотя он того еще долго потом не понимал.

……………………………..

Ваня не досидел до конца свадьбы, хотя ушел далеко за полночь. Он еще не знал, что досидеть до конца русской свадьбы в деревне, да еще зимой, когда в поле и в лесу дел нет, физически не возможно.

Бабушка Маруся ушла раньше. "Бабушка…"- так её все здесь звали, и только Ваня упорно, супротив годам и старости, называл её "тётя Маруся".

Уходя, Ваня сообразил, что на свадьбе надо что-то дарить. Он, не задумываясь о деньгах, скинул с плеч почти новую дорогую куртку и протянул молодожену в подарок.

Бабушка Маруся не спала, и как только Ваня переступил порог, тихонько его позвала. Тот, подойдя к ней, присел на краешек кровати.

— Зря ты Ванюша, языком за эту грязь в образе человечьем зацепился. Зря ты Участкогого задорил. Ох, чувствую я, большие с того беды могут тебе быть. Да не только тебе, — всему селу.

— Успокойся, тётя Маруся, — но не могу я по-другому…

— Я знаю…

— Всё будет нормально, а не будет — я со всякими бился. Да если что, ты же мне поможешь. В Германии за тысячи километров помогала же?

Бабушка Маруся замолчала, а потом взяла его за руку и начала рассказывать о жизни.

Говорила она о сыром и бесприютном бытии ссыльных староверов, — кулаками обозванных и ссыльных из Сибири в Сибирь. Говорила о злой власти и блюстителях её, как о самых несчастных рабах божьих. Говорила о добрых людях, — благообразных старцах и тех, что злодеями лицом и повадками сущие разбойники. О справедливости человеческой и Божьем суде, который порой удивляет самим образом, видом кары своей, пугая и успокаивая одновременно всегдашней своей неотвратимостью.

Как подавился рыбьей костью и издох сипящей собакой первый на них написавший донос сельчанин, тоже старовер. Как председатель комбеда, побоявшийся со своими вооруженными голодранцами даже подступится к их не малой, с крепкими мужиками и парнями, семье, и от того вызвавший из района специальный отряд, вышел однажды пьяный, по малому делу до ветру, и обморозил себе там, ниже пояса, всё так, что потом еще долго постоянно ссался в штаны. Уже и людей не стесняясь. Ходил по деревне командовать в мокрых, вонючих галифе. Загнулся он потом окончательно, от жутких резей в низу живота.

Рассказала, как умирала застуженная по недогляду в новом, наскоро сооруженном на новом месте доме сестрёнка её. Как она мучилась и всё поминала, что стащила у соседей мешочек колотого сахару перед самым их отъездом, уже дочиста разоренных и обобранных. Она думала — для всей семьи брала, а после испугалась родительского гнева, мешочек спрятала. Пыталась как-то сама чуть лизнуть, но сахарный вкус вдруг отдал такой мерзко прельстивой иссушающей приторностью, что её стошнило.

Она всё спрашивала, — не наказал ли её Боженька? И совала Марусе этот заклятый сахарный мешочек. Маруся ничего не сказала отцу с маменькой, а как умерла сестренка, высыпала тот сахар в прорубь. А на следующий день пошел брательник на реку рыбки с голодухи половить и скоро вернулся, изумленно протягивая вязанку нагулянных окуней. И кормила всю ту голодную первую на новом месте зиму их семью та прорубь, сахарная. И где тут наказанье и где прощенье?