Солнце внутри

– Стоять, – раздался тихий могильный голос по левую сторону, и, как и при первом визите, я подпрыгнул от испуга.

Кровь запульсировала в висках, и я с трудом заставил себя повернуть голову. Под спящей пальмой стоял все тот же столик, а за ним сидела все та же консьержка-репейник и держала в прозрачных пальцах все то же вязание. Или уже другое? По сути, это не имело никакого значения. Консьержка смотрела на меня ровным взглядом всезнающего существа, давным-давно отбросившего какие-либо мирские страсти и вожделения. От нее веяло холодом, который не могла скрасить даже экзотическая пальмочка, а воздух донес до меня сырой запах болота. Консьержка ничего не делала. Просто сидела и смотрела. Но тихий ужас положил мне на горло свои ледяные пальцы, и я уже готов был броситься обратно к выходу, как она протянула ко мне свою сухую, как куриная лапа, руку. Я затаил дыхание.

– Его нет, – проговорила она. – Но он оставил тебе это.

– Это? – выдохнул я беззвучно.

Консьержка молчала.

– Ой!

Только теперь я заметил конверт, который она держала в руке. Деревянными ногами я подошел к столу и взялся за протянутое мне письмо. Гладкая бумага приятно хрустнула и сверкнула, поймав блик от люстры. «Адаму» – прочитал я чернильную надпись под длинным ногтем консьержки и потянул конверт к себе. Но бабка держала его цепкой хваткой. Я поднял на нее вопросительный взгляд. Ее бесцветные глаза, прикованные к моим, как будто и не меняли выражения, но за считаные секунды заставляли пережить целый шквал эмоций, главной из которых было острое желание бежать сломя голову на все четыре стороны. Наконец она разжала белые пальцы, и я мигом сунул письмо в карман.

– Сп-пасибо, – кивнул я и уже повернул к выходу, как ее шершавый голос остановил меня.

– Ты не знаешь, кто он, – сказала она все так же ровно.

В кармане я сжал письмо покрепче, словно опасаясь, что бабка выпрыгнет и выхватит его, и покосился на нее с опаской.

– А ты мягкий, как клубок нитей, – продолжила она, перекатывая перед собой фиолетово-красный шерстяной комок. – Из тебя можно связать, что угодно. Можно сделать так… – Она взяла спицу, поддела несколько нитей и вытянула их из клубка. – Можно так… – Она взяла вторую спицу, вставила обе в лохматый клубок и практически свернула его в восьмерку. – А можно… – она вынула одну спицу, занесла ее повыше и вонзила изо всех сил в шерсть, – и так.

Я съежился, словно острие всадили мне в грудь. Консьержка вынула спицы из несчастного растрепанного клубка и собрала его обратно в более-менее правильный шар.

– И все это не так уж страшно. Если когда-то у тебя появится вот это.

Медленно и очень аккуратно она вставила спицу в еле живой клубок, который не рассыпался только благодаря ее рукам, и разомкнула ладони. Пронизанный твердой спицей клубок, вместо того чтобы распасться, остался шаром.

– Но вот это, – указала консьержка на держащую спицу, – должно быть твоим.

Я медленно кивнул. Не потому, что все понял, а потому, что мне хотелось поскорее убежать. Образы клубка и спиц остались гравировкой в моем мозгу, и я знал, что смогу в любое время достать их, покрутить, рассмотреть и подумать хорошенько наедине с собой.

– Иди, – сказала бабка.

И я пошел. Не оглядываясь. Что-то говорило мне: если я обернусь, то не увижу больше ни ее, ни стола, ни пальмы. И тогда мне станет по-настоящему жутко. Сначала я шел сдержанно, потом все быстрее и быстрее. А выскочив за тяжелую дверь, я снова побежал, полетел с развевающимися полами незастегнутой куртки по черному асфальту и затягивающимся тонким льдом лужам. Я бежал и бежал, бежал и бежал, сам дивясь своей выдержке. И не понимая, зачем я бегу, так как домой мне совершенно не хотелось.

Не буду описывать оглушительный ор, который встретил меня в родительском очаге. Ни ор, ни тряски, ни угрозы… В этот раз извиняться или делать какие-либо шаги к примирению никто не был намерен. Получив великолепную причину отвести чувства на ребенке, родители выплеснули на меня всю накопившуюся от непростой жизни злость и фрустрацию. Так как неуспеваемость в школе была самым главным детским грехом, еще до непослушания родителям, душу можно было отвести по полной программе, не опасаясь даже осуждения соседей. Я же вытерпел все молча и стойко, мысленно держась за письмо в кармане куртки, которую успел повесить на крючок в коридоре, и не опасался за сохранность моей драгоценности. Потому что на тот момент потерять письмо было гораздо хуже, чем потерять год в школе. Второе было восполнимо, первое – нет. Я был так безучастен, что даже пожалел старающихся зря родителей.

Наконец они и сами осознали бессмысленность этой телесной и моральной порки и отправили меня в комнату, как в заточение. Соврав, что мне надо в туалет, я по пути прошел мимо куртки и достал заветное письмо. Шелковистая бумага была слегка влажной, и я уже испугался, что дождь мог размыть чернила, но тревога моя была напрасной.

Сбросив мокрую одежду и укутавшись в одеяло, я аккуратно вскрыл конверт. Лампу я решил не включать, и только мягкий свет ночника оживлял четкие черные буквы на толстом листе цвета слоновой кости. В этот раз Барон напечатал свое послание на печатной машинке, справедливо полагая, что я могу не разгадать его почерка. Сквозь всю мою густую, как смола, ненависть к школе пробился тонкий лучик благодарности к этому учреждению, которое заставило меня хотя бы научиться исправно читать. Так как обратиться за помощью в этом конкретном случае было решительно не к кому.

«Дорогой мой Адам, – читал я медленно вслух, и меня сразу обуял страх, что впереди будет какое-нибудь слово или предложение, которое я не пойму. Но угловатые значки быстро затянули меня в письмо, как в беглый ручей, и мне ничего и не надо было делать, как просто плыть по течению. – Если ты думаешь, что я пропал после нашей встречи, то ты ошибаешься, – писал Барон. – Мне прекрасно известны все твои незаконные походы по зоопаркам, по нашему действительно прекрасному метрополитену и паркам аттракционов. Мне также известны твои недопонимания в школе. Поверь мне, я точно не буду тебя ругать. Этим занято уже достаточное количество людей. Напротив. Я полностью разделяю ход твоих мыслей и поощряю твои старания. Вероятно, я слишком сложно выражаюсь, хотя и так кропотливо выбираю каждое слово. Если коротко, то я полностью на твоей стороне, Адам. Ты все понял правильно. Ты на верном пути. Но ты забываешь об одной важной детали. О хитрости. Если делать то, что ты хочешь, без хитрости, тебя быстро сломят. Сначала заставят остаться на второй год в школе, потом отправят в интернат, а потом в психушку или в тюрьму. Надо быть хитрым. А хитрость – это, между прочим, серьезная работа. В твоем конкретном случае, хитрость – это учеба. Да, Адам. Все-таки придется поучиться. Придется сейчас потратить сколько-то времени на уроки и занятия, чтобы от тебя отстали. Чтобы все были довольны и отвернулись от тебя – умного и надежного. И тогда-то ты сможешь бежать, куда захочешь. Школу надо перетерпеть. Отмучиться. К сожалению, без этого никак. Ты умный, Адам. Будь еще и хитрым. И тогда тебе с рук сойдет гораздо больше, чем ты можешь себе вообразить. Это мое наставление, да. Учись. Работай. А потом гуляй пуще прежнего.

Я скажу тебе еще больше. В пятом классе – сейчас тебе кажется, что это время никогда не настанет, но, поверь, настанет гораздо быстрее, чем хотелось бы, – в пятом классе ты выберешь французский. Ты будешь его ненавидеть, но ты будешь его учить. Когда тебе будет казаться, что ты скорее подавишься своим языком, чем выговоришь какое-то слово, ты возьмешь себя в руки и будешь его учить. И тогда тебе откроется дверь в тот город, о котором пока даже мечтать еще рано. Просто поверь мне. Там мы и встретимся с тобой. И только там. А если ты не справишься и тебя не возьмут… То уж прости. Я не хочу показаться жестоким, но иначе никак.

Я верю в тебя, Адам. А bient^ot [2] ».

Последнее я, естественно, не то что не смог произнести, а попросту не знал таких букв. Выглядели они как послание из космоса. Я подозревал, что они имели некое отношение к упомянутому французскому языку, что делало их однозначно нерусскими, и уже от одного этого неземными.

В тот вечер я заснул с письмом под подушкой и со смешанными чувствами в груди. С одной стороны, меня грело осознание того, что Барон не забывал и не оставлял меня на протяжении этих месяцев. Я был не один в своих походах, не один со своими проблемами. Просто не один. С другой стороны, надеяться на следующую встречу в ближайшее время явно не приходилось. А временная и территориальная – какой такой город, о котором рано было еще даже мечтать? – отдаленность делала ее и вовсе призрачной.

2

Увидимся (фр.).

Тогда я решил до поры до времени держаться за те немногие материальные вещи, которые свидетельствовали о присутствии Барона в моей жизни. Помимо письма это были записка и карманные часы с девятью стрелками, которые я отныне таскал с собой повсюду. То и дело я открывал их, втайне от посторонних глаз, и любовался моим безвременьем. Как и требовал Барон, я начал снова учиться. Причем с таким рвением, что дивились не только родители и учителя, а и я сам. Мотивация встречи с Бароном оказалась самой мощной на свете.