Солнце внутри
Шрифт:
– Ладно, не надо, если не хочет, – вздохнул отец, так и не посмотрев на меня, и перевел взгляд на телевизор.
Мои ладони похолодели, а сердце застучало о треснувшие ребра. Я не хотел бояться его и сам на себя злился. «Он сейчас не пил, – попытался я успокоить свои подкошенные нервы. – Все хорошо». Я заставил себя сделать еще один шаг ближе к дивану и положил руку на спинку. Отец покосился на меня через плечо. Его кожа блестела, как намазанная растопленным салом, а светлые глаза казались слишком маленькими над разбухшим носом. По телевизору полицейская машина гналась за бандитской меж небоскребов по улицам какого-то далекого большого города, и я невольно засмотрелся. Отец досадливо нажал на пульт, и экран погас. Это случалось настолько редко и уж точно не посреди фильма, что я коротко впал в ступор.
– Хочешь поговорить? – сухо спросил отец.
Я
– Обижаешься на меня, – то ли утверждающе, то ли вопрошающе сказал отец.
Мой ступор только углублялся. С одной стороны, сложно было не обижаться на кого-то, кто, грубо говоря, сломал тебе ребра, но, с другой стороны, на родителей обижаться вроде нельзя. Закрыв поплотнее рот и выпучив глаза, как рыба, я принялся рассматривать тускло-мрачный интерьер нашей гостиной. Квартира нам досталась еще от бабушки с дедушкой, и вот уже лет двадцать никто не удосуживался сделать ремонт. Не то чтобы меня это особо коробило. Нет-нет. Я бы и не замечал обесцвеченных отколупывающихся обоев в цветочек, протертой коричневой кожи дивана и запыленных люстр, если бы на этот счет не велись громогласные разборки каждый божий день. Мама говорила, что жить так больше не может и не собирается, отец говорил, что сделает этот несчастный ремонт, мама говорила, что он это говорит уже как минимум десять лет подряд и что она наймет кого-то, отец говорил, что поломает руки сначала этому кому-то, а потом самой маме, мама говорила, что тогда уйдет из этой квартиры, отец говорил, чтобы она катилась на все четыре стороны, мама кидала что-нибудь на пол или в стенку, потом плакала, потом отец пил, а мама убирала осколки, потом они уставали ругаться и шли спать – кто в спальню, кто на диван. До следующего вечера.
– Ты меня слышишь? – помахал отец мозолистой ладонью у меня перед носом.
Поморгав, я заставил себя взглянуть ему в глаза.
– Я сказал, прости… меня… что ли, – споткнулся отец о каждое слово.
Я с готовностью улыбнулся и кивнул.
– Ну вот и славно, – неумело потрепал отец меня по плечу.
Я сморщился от колющей боли в ребрах. По лицу отца пробежала доселе невиданная смесь испуга и вины.
– Ладно, – сглотнул он и нажал на пульт. На вспыхнувшем экране как раз дали кому-то кулаком в нос. – Иди поиграй.
Облегчение было столь окрыляющим, что я буквально влетел в свою комнату, невзирая на все же существенный дискомфорт в теле. Спиной я навалился на закрывшуюся со сладким звуком дверь и сразу залез в обещавший приключения карман. Всю дорогу я осторожно касался часов кончиками пальцев, чтобы убедиться в их реальности и сохранности. Но только сейчас смог наконец проверить, не потерялась ли бумажка. Когда я нащупал ее рядом со знатно потеплевшим серебром часов, губы мои растеклись по лицу в блаженной улыбке. Одним скачком я оказался на пружинистой кровати, бережно выложил рядом с собой часы, коротко насладился секундой невозможно сладкого предвкушения и немыми пальцами развернул послание. К моему великому разочарованию, оно состояло всего из нескольких слов и не содержало никаких вселенских истин. «Котельническая набережная, 1/15, высотка, этаж 20, квартира 202. В любое время. Оно подстроится». Буквы были выведены красивым каллиграфическим почерком, и разобрать написанное мне стоило немалых усилий.
– Подстроится? – наморщился я и вновь провел пальцем под последними словами. – Вре-мя… Оно… поз… Да нет, под-стр-стро-строит… Ну, да, подстроится…
Я почесал затылок. Если я понял все верно, то Барон звал меня к себе в гости. Высотка на Котельнической мне была хорошо знакома, так как мы часто проходили мимо нее по дороге в продовольственный магазин, хотя до сих пор она и казалась чем-то вроде сказочного замка, обитаемого людьми настолько иного разряда, что они мне скорее виделись инопланетянами. И поверить в то, что один из них попал не просто в больницу, а еще и в одну и ту же палату со мной, было довольно сложно. Но тем не менее это произошло, и доказательство тому я в данный момент держал в руках. Меня, значит, звали в гости. В рай, так сказать. Еще и в любое время. Это было как-то очень не по-взрослому и изрядно смущало меня. Еще больше меня, конечно, смущало утверждение, что это время возьмет, скрипнет стрелками и подстроится под мои планы, словно оно намерено хоть кому-то подчиняться. И уж тем более моей малости.
– А может, Барону? – задумчиво проговорил я вслух и провел указательным пальцем
по рельефной крышке часов.Из гостиной доносились грохот пулеметов и предсмертные крики. Я вздохнул и посмотрел в пыльное окно, но, как обычно, не увидел ничего, кроме бетонных стен и куска ярко-голубого летнего неба, не желающего участвовать в моих колебаниях.
– А почему и нет? – спросил я наконец кусок неба.
Планы о побеге к высотке сами по себе начали строиться в моей голове. Сначала осторожно, потом все более настойчиво и отважно. И, вопреки всем детским страхам и непростым обстоятельствам, я тогда отчетливо понял, что пойду к Барону.
Случай для осуществления задуманного представился довольно скоро, как это обычно бывает с воплощением назойливых идей, которые не покидают мозг ни на секунду. К своему великому позору, я должен признаться, что просто нагло сбежал от отца, улучив момент потери бдительности. Это было легко. Таких моментов у него было много, они всплывали из одурманенных алкоголем инстинктов и ложились вязкой пеленой на поле зрения. И если раньше они были скорее редкими, то по ходу развития моей самостоятельности и его употребления определенной жидкости становились практически сплошными, всего только местами перемежающимися проблесками озарения. Правда, эти проблески были весьма непредсказуемыми и могли вспыхнуть то тут, то там в хаотичных интервалах. Иногда отец мог не замечать меня часами, а иногда хватал за шкирку, как только я принимался за свои более-менее запретные дела, считая, что нахожусь в полной безопасности.
Но в этот раз я был почти уверен, что мне отведен неплохой кусок времени. На выходе из магазина, позвякивая бутылками меж овощами и пачками макаронов в пакете, отец столкнулся со своим давним знакомым, которого не видел чуть ли не со школьных дней. Услышав постукивание стекла, знакомый охотно согласился поговорить по душам на ближайшей лавочке, а меня отправили на детскую площадку неподалеку. От волнения у меня защекотало в ногах и ладонях, и я еле сдерживался, чтобы сразу не пуститься бежать со всех ног в сторону набережной. Но я спокойно дошел до печально разваливающейся, ржавой площадки, оглянулся на погруженного в разговор и бутыль отца, завернул за угол и только тогда понесся со всех ног.
Вблизи высотка казалась еще более внушительной, чем раньше. Задрав голову так, что побаливало в шее, я щурился ввысь на отточенные каменные груды, ажурные башенки, тянущиеся к пробегающим мимо облакам, и бесчисленные темные окна, за которыми прятались могучие и недоступные для глаз недостойного мира. К горлу подкрался острый ужас. Внезапно я ощутил полную невозможность своего внедрения в эту величественную крепость. Не для меня она была предназначена.
Но тут прямо передо мной приземлилась большая ворона и так серьезно заглянула мне в глаза, словно только ради этого и прилетела. Я поежился и попятился назад. Ворона каркнула. Я попятился быстрее. Ворона каркнула громче и забила отдающими серебром крыльями. Я остановился. Ворона сделала пару прыжков в сторону главного входа и снова посмотрела на меня. Я сделал шаг назад. Она грозно каркнула. Я набрался мужества и приблизился к ней. Довольная, она сделала еще пару прыжков к дверям.
– Мне идти? – прошептал я, и порыв ветра взметнул мои волосы.
Ворона каркнула в последний раз, взмыла вверх и улетела. Делать было нечего. Я преодолел ступеньки, подошел к тяжелым дверям и открыл их. Из холла потянуло влажной прохладой и несколько болотным запахом затхлости и химии. Я ступил на блестящий, как черный лед, мраморный пол, и дверь медленно закрылась за мной с тяжелым вздохом, который эхом пронесся по пустому холлу и оставил след на безупречной тишине. Прямо передо мной, по ту сторону холла, светился открытый лифт, как будто он только и ждал меня, и я оторвался от всего этого мрамора и направился к нему, притягиваемый, как магнитом.
– Ну и куда?!
Я так перепугался, что подпрыгнул. Метнув дикий взгляд влево, я встретился глазами с пожилой, усохшей дамой в очках и с аурой репейника. Незаметной, но противно колючей, с фиолетовым платком на шее. Она сидела за небольшим столиком под поникшей пальмой и, прищурившись, просверливала во мне дырки. На столике лежали исписанный кроссворд и пестрое вязание. Я был готов поклясться, что до этого на этом самом месте не было ни дамы, ни столика, словно они были выхвачены в эту секунду из какого-то параллельного пространства. Но теперь сомневаться в реальности дамы не приходилось. Вдоль моего позвоночника стекла струйка пота, а в лицо ударила кровь.