Сон Брахмы
Шрифт:
Договорились, что Евпатий и Нахимов подождут, когда хозяйка фирмы освободится: у нее находился заказчик из Горэнерго.
– Поздравляю, – сказал Евпатий. – У вас очень энергичная начальница. Заказ от московских властей – хорошая новость для любой фирмы.
Рыжий секретарь перезвонил Антонине по внутренней связи, доложил о посетителях. Многозначительно кивнул Евпатию: мол, хозяйка признала их. Затем погрузился в экран монитора. Отец Евпатий не видел, что он рассматривал, но, судя по движениям пальцев над клавиатурой, молодой человек бродил по Сети. Иногда его глаза становились внимательными, несколько раз он досадливо морщился.
Спустя четверть часа, бормоча что-то любезное, из кабинета выбрался чиновник Горэнерго. У него было круглое сытое лицо, которое прямо-таки лоснилось от приятности имевшего место быть разговора. Отец Евпатий подобрался, готовясь
Нахимов, казалось, заснул с открытыми глазами. У него была замечательная способность при необходимости впадать в нечто вроде анабиоза. Евпатий предполагал, что способность эта выработалась у Нахимова, когда он проходил учебу в школах тогдашнего ГРУ: оперативников учили терпеть безделье и переносить пытки. Возможно, при учебе инструкторы переборщили, поэтому Андрей мог «зависнуть» в неподходящий момент – например, на эту Пасху, во время крестного хода, он должен был помогать открывать двери храма. Однако «задумался», и даже громогласное «Христос воскресе!» не пробудило его. Пришлось отрывать его ручищу от дверной ручки, шипеть на ухо совсем не церковные слова, а потом еще утешать как малое дитя.
«Бесы, всё бесы…» – бормотал Андрей и широко-широко крестился, еще долго не решаясь переступить порог храма.
Евпатий вздохнул, пожалев, что не взял с собой книгу или газету. Ожидание затягивалось, причем по непонятной причине. Или бизнес-леди просто отыгрывалась на них за неприятный разговор с Нахимовым? «Мы люди не гордые, – произнес про себя отец Евпатий. – Но если что – припомним».
Отец Евпатий (в миру – Игнатьев Олег Николаевич) тоже пришел в Церковь из органов. Однако он служил в аналитическом отделе, поэтому обладал далеко не всеми практическими талантами Нахимова. Перелом произошел в нем, как и у многих, осенью 1993 года. Неразбериха времен ГКЧП и развала Советского Союза нанесла первый удар по госбезопасности. Но несостоявшаяся гражданская война октября 1993 года оказалась еще большей катастрофой. Она разделила тех, кто остался в «системе», на три лагеря. Большинству было все равно, они так себя и называли «ПФГ» – «нам по фигу», кто-то поддерживал президента, но нашлись и сторонники Белого дома. Олег Игнатьев оказался в их числе. Активного участия в событиях он не принимал, однако для победивших оказалось достаточно и словесно выраженной симпатии к Руцкому со товарищи. Чистка в некоторых отделах была жестокой, как всегда сводили личные счеты. Крепко досталось пофигистам, а что уж говорить о диссидентах!
Больше всего потрясло вмиг обрушившееся товарищество, которым так гордились в Комитете еще несколько лет назад. Даже в 91-м, когда казалось, что наступил конец света, они еще держались друг за друга. За два года уровень морально-волевых качеств работников спецслужб опустился ниже точки замерзания. Слово «отморозок» как-то само собой проникло с улиц в коридоры органов и вполне адекватно отражало состояние не только новичков, но и ветеранов. Большинство из них уже не волновало ничего, кроме заботы о деньгах, добыть которые нужно было любым способом.
Короче говоря, Евпатий не стал оправдываться и задерживаться. Отпустили подобру-поздорову – и то слава богу. Помыкавшись несколько лет по фирмам, которые собирали свои службы безопасности из «бывших», он узнал, что полковник Шереметьев стал настоятелем храма в Алексеевской – и напросился к нему. Олег Николаевич был человеком одиноким, поэтому переход в духовное состояние не доставил ему личных проблем. Да и Церковь не особенно противилась подобному «усилению» прихода. Вопреки распространенному мнению отношения между службами и Церковью были хоть и странными, но близкими. Службы следили, но сами кураторы, часто против воли, попадали под обаяние тех, за кем присматривали. Тем более, что в 60-х – 70-х годах в Церковь пришло немало образованных современных людей и к концу 80-х они были на видных местах в церковной иерархии.
Так что, когда Горбачев решил повернуться лицом к православию, многие из кураторов и вообще людей, служащих в органах, перестали скрывать дружеское отношение к бывшим подопечным. А те принимали бывших контрразведчиков в свои ряды, небезосновательно надеясь на их помощь в решении кое-каких вопросов.
Неожиданно Нахимов вышел из состояния прострации, и это отвлекло Евпатия от воспоминаний.
– Молодой человек, мне кажется, где-то хлопнула дверь.
Действительно, и Евпатий услышал звук, похожий на стук двери, которую приводит в движение сквозняк.
Секретарь прислушался, пожал плечами, после чего набрал номер своей начальницы. Та не брала трубку. Еще немного поразмыслив, крашеный принял волевое решение и направился к директорскому кабинету. Он деликатно постучался, потом еще раз постучался, уже более решительно, и наконец решился приоткрыть дверь. Его плечи приподнялись, выражая недоумение, затем он обернулся к посетителям, предупреждающе подняв ладонь: мол, не покидайте своих мест, – и зашел внутрь.Когда секретарь вернулся из кабинета, он выглядел растерянным.
– Не понимаю… Антонины Андреевны нет.
– Как так нет? – Нахимов отодвинул крашеного и вошел в директорский кабинет. Отец Евпатий последовал за ним.
Антонина Андреевна явно любила себя баловать. Обстановка в начальственном кабинете разительно отличалась от выставочно-делового облика приемной. Эту разницу очень точно выразил Андрей Нахимов, который сказал крашеному:
– А ваша начальница-то барыня…
Кабинет был оформлен под светелку московской боярышни времен Алексея Михайловича. Естественно, здесь имелись кондиционер и лампы дневного света, но все остальное было изготовлено с претензией под старину. И наличники на окнах, и платки на стенах, и кружевные чехольца на креслах, и даже настольная лампа в виде лучины с непременным корытцем под ней. При этом все было дорого, дорого, очень дорого!
В углу висела большая икона в аляповато-дорогом окладе; перед ней была укреплена лампадка. Рядом с иконой на стене находилась любительская фотография Антонины Андреевны на фоне храма Александра Невского. Отец Евпатий и Нахимов многозначительно переглянулись.
Словно уравновешивая православную символику, в противоположном углу на треножнике покоилась статуэтка лежащего на боку Будды, явно купленная в каком-то из московских магазинов колониальных товаров. Перед ней находилась курительница и лежало несколько ароматических палочек.
За директорским креслом в стене имелась дверь, которая вела в маленькую комнату отдыха с креслом, диванчиком и холодильником. Здесь обстановка была простой, лишь на стенах висели фотографии каких-то райских мест то ли Тихого, то ли Индийского океана. Прихожанка Антонина, которая ввела в смущение отца Иоанна, оказалась весьма противоречивой дамой.
Впрочем, директриса отсутствовала и в комнатке отдыха. И здесь имелась дверь – черный ход, который вел на соседнюю лестницу. Она была приоткрыта, и именно она постукивала – откуда-то снизу дул сквозняк. Нахимов открыл ее – на лестничной клетке стоял полумрак, не слышалось ни голосов, ни шагов. Антонина Андреевна покинула свой офис явно не минуту назад.
– У кого были ключи от этой двери? – грозно нахмурившись, спросил Нахимов у секретаря.
– У нее. У кого же еще? Если она и дала кому дубликат, то меня в известность не поставила. – Крашеный был явно растерян.
– Сбежала наша красавица… – отец Евпатий внимательно осмотрел замок. Следов взлома не наблюдалось. – Сама сбежала. Эй, мил человек, – он легонько ткнул Нахимова пальцем в бок. – Не перестарался ты тогда, воспитывая ее?
Отец Иоанн вполне точно изобразил дознавателя из Патриархии: «молодой да ранний, характер скверный, презумпцию невиновности не признает, говорит рублеными фразами». Ему было немногим за тридцать, но тяжелый взгляд дознавателя мгновенно заставил Матвея забыть о том, что этот человек всего несколькими годами старше его. Цивильный пиджак висел на нем мешком; Матвею показалось, что дознаватель всем своим видом показывает: мирская одежда ему претит.
– Архимандрит Макарий, – сверля Матвея взглядом, он протянул ему небольшую, но сильную ладонь.
Когда отец сообщил Матвею, что с ним хочет поговорить человек, поставленный Патриархией приглядывать за расследованием, тот долго не мог решить, где назначить встречу. Неожиданно его осенило – на работе. По крайней мере, там будет возможность сослаться на неотложные дела и прекратить разговор.
Редакция «Вечерней новости» располагалась в тех же помещениях, что и при советской власти. Близость к Садовому кольцу подняла рыночную стоимость площадей, поэтому во время очередного кризиса Сиреневый Жакет сдал едва ли не половину офиса издателям перекидных календарей. Страсть русского человека к чтению выжимок из Большой Советской Энциклопедии и поваренных книг не смогло истребить даже появление персональных компьютеров. Матвей неоднократно видел на столах своих знакомых и в офисах серые кубики перекидных календарей, этих доисторических монстров, переживших и мировые войны, и Перестройку.