Сонник Инверсанта

Ощутив взор постороннего, чернокожий отвернулся от окна, блеснув огромными белками глаз, благодушно поинтересовался:

– Думаешь, паридку гулять можно?

– Паридку?

Он кивнул, а я нахмурился.

Паридку… Парубку? Или пареньку?… Черт знает что!… Возможно, окажись на моем месте поэт Велимир Хлебников, он мог бы решить, что попал в рай. Я же так совершенно не считал.

Так и не ответив белозубому негру, я торопливо шагнул к «титану», отвернув кран, быстро наполнил кипятком солдатскую, обтянутую брезентом флягу. К черту! Все разом! Хотя бы на одну-единственную минуту!

На обратном пути я ступал твердо, глядя исключительно под ноги, пытаясь выбросить из головы негра с его вопросом, всех этих солдатиков и матросиков с их словесными нелепицами.

Честно говоря, я всерьез перепугался. Потому что объяснение всему происходящему напрашивалось самое невеселое. По всему получалось, что я спятил. Самым натуральным образом. И столь же безрадостным было сделанное мною резюме: по мере сил вести себя так, чтобы ничем не выдавать окружающим собственное сумасшествие. Притворяться нормальным по возможности дольше. Именно так вел в моем недописанном романе главный герой. Прекрасно понимая, что он свихнулся, он продолжал, между тем, жить как ни в чем не бывало, умело вводя в заблуждение всех окружающих. Лишь в самом конце происходило разоблачение, но и тогда находчивому герою удавалось улизнуть из пут отечественной психиатрии. К слову сказать, самому мне казалось мое произведение довольно забавным, – я и писал-то, собственно, не драму, а юмористическое повествование – что-то отдаленно напоминающее Джерома или того же Марка Твена. Однако это была всего лишь выдумка, – реальность же производила на меня самое удручающее впечатление.

Тем не менее, форму поведения я выбрал абсолютно правильную. Хуже нет, чем прослыть сумасшедшим, – это даже не диагноз, это клише. И не на месяц, а на всю оставшуюся жизнь. А потому следовало финтить и притворяться до последнего. Как ни крути, я был все-таки дипломированным психотерапевтом, так что с ролью нормального должен был справиться. Ну, а со временем все могло пройти и само. Излечиваются же как-то насморк с ангиной, – вот и тут то же самое. А даже если не пройдет, все равно лучше помалкивать. Потому как слушать и жалеть не будут. Накостыляют по шее, спеленают простынками и укроют в какой-нибудь гадюшник салатно-желтой расцветки, с решетками на окнах, лошадиными дозами транквилизаторов и звериными воплями соседей по палате. Уж мне-то было хорошо известно сколь радостно протекает жизнь в подобного рода заведениях. Так что лучше уж потерпеть на воле. Без простыней, шприцов и санитаров…

Желание и дальше лежать на полке начисто пропало. Проворно побросав домашние вещи в дипломат, я скоренько переоделся и, спустившись вниз, тронулся к тамбуру. У вынырнувшей навстречу пухлотелой проводницы машинально спросил:

– Маловодье уже проехали?

Она глянула на меня темными недоспавшими глазами, устало пробурчала:

– И когда вона успел получается! Только плацкарт, а такой молодой!

Самое нелепое, что смысл ее абракадабры до меня все же дошел. Вероятно, я показался ей выпившим, и фраза моя представлялась ей столь же непонятной, как представлялось мне все слышимое вокруг.

Плечи мои виновато дернулись, я покаянно улыбнулся. Бултыхнув массивной связкой ключей, проводница прощающе погрозила мне пальцем.

– Вот напьешь молодость в окна – ох, наверное!

Да уж, наверное! Тут она была права…

Прошмыгнув мимо проводницы, я укрылся за тамбурной дверью. Энергично подергал себя за уши, ущипнул за нос и даже бацнул коленом по обшитой жестью переборке. Бесполезно. Все продолжалось по-прежнему. Бортовая и килевая качка, стук колес под ногами, едкий дымок из консервной, прикрученной к дверце банки. Перистальтика длинной железной кишки, именуемой поездом, работала в привычном ритме. Вагоны чуть отставали и вновь нагоняли друг дружку, толчками побуждая состав бежать быстрее. Привычный неуют замкнутого пространства обжимал подобием гидрокостюма. Низко, узко и тесно. Пыльный плафон у правого виска чуть помаргивал, желая ободрить, прогорклый запах нечистого угля щекотал ноздри и навевал далекие воспоминания.

Помешкав, я осторожно отворил наружную дверь. В тамбур ворвался ветер – в меру прохладный и в меру прогретый летним солнцем. Само собой, было вдосталь и пыли, но это все-таки лучше, чем уголь с табаком.

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я захлопнул дверь. А спустя секунду, в тамбур вошли двое. Грузный высокий мужчина в сером плаще и довольно симпатичная девушка-Асоль. Взглянув на меня, мужчина неловко приобнял девушку, и мне тут же подумалось, что рядом они совершенно не смотрятся. Рябоватая физиономия пожившего на свете дрессировщика слонов и личико юной златовласки – солнечно яркое, с загадочно поблескивающим взором. Я отвел взгляд в сторону и вновь вернулся к серому плащу. Ну да, серый – и что с того? Точно такой же был у того коренастого типа в Литературном квартале. Князь – так он, кажется, себя назвал. Впрочем, мало ли на свете серых плащей!

И все же парочка смотрелась странно. По возрасту – отец с дочерью, по поведению – любовники. Я мимолетно поглядел в лицо златовласки и ощутил грусть. Девочка-Асоль с задумчивыми глазами мне определенно могла бы понравиться. При определенных обстоятельствах и в надлежащем настроении. А вот мужчина вряд ли. Что-то такое у него таилось во взоре – чужое и холодное. И ботинки у него были жутковатого размера – никак не менее сорок шестого. Словно выглядывали из-под штанин две темные акульи морды – тупые и безжалостно крепкие.

Мне снова стало не по себе. Настолько не по себе, что даже ладони вспотели.

Мужчина, крякнув, оправил на себе плащ, небрежно сунул руки в бездонные карманы. Чувствуя, что он снова смотрит на меня, я медленно поднял голову. Так и есть. В глубине зрачков не просто холодок, – нечто более скверное.

– Пан Климов?

Кусочек старого осклизлого сала проскользнул от желудка к горлу, и мне стоило большого труда справиться с тошнотворной слабостью.

– Скорее уж Климов-сан, – вяло пошутил я и тут же напрягся. Фраза опять могла прозвучать как-то не так. Но пугаться следовало другого. Мужчина резко выдернул руки из карманов, и в каждой из них оказалось по матово отсвечивающему пистолету.

– Ни с места тут!

– В чем, собственно…

Я не договорил. Дверное стекло справа от мужчины брызнуло осколками. Серый плащ на литых плечах мужчины разорвало в матерчатые клочья. Дымное, нитяное, красное – все смешалось в единую месиво. Стреляли из тамбура соседнего вагона – и стреляли, надо сказать, довольно часто. Мужчину швырнуло к стене, прямо на девочку-Асоль, которая, пискнув, упала на колени. Но, даже будучи раненым, «дрессировщик слонов» не терял времени даром. Рыча от боли, пожилой дружок юной леди развернулся лицом к переходу и открыл бешеный огонь с двух рук прямо сквозь дверь. Кажется, кто-то и когда-то назвал это стрельбой по-македонски. Хотя во времена великого Александра стрельбой из пистолетов не увлекались, – бились больше на мечах да копьях. Но хуже всего было то, что с пола успела подняться симпатичная златовласка. В ухоженных пальчиках также поблескивал пистолетик, но эта красавица смотрела вовсе не в сторону соседнего тамбура. Своими расчудесными глазками она сурово взирала на меня.

Не надо было быть гением, чтобы понять, что произойдет в следующее мгновение. Кошмарные сны нередко обрываются пробуждением, – в жизни обычно требуется нечто более действенное. В том, что это жизнь, я еще отчасти сомневался и, тем не менее, рванув на себя шероховатую дверную рукоять, не группируясь и вообще мало что соображая, выпрыгнул вон из вагона.

Может, это был посвист ветра, а может, над головой действительно пролетела пуля, но в следующее мгновение ноги мои пришли в неласковое соприкосновение с землей, и мир закувыркался перед глазами, награждая свирепыми оплеухами, намолачивая по ребрам каучуковыми кулаками. Поезд гнал со скоростью никак не меньше пятидесяти километров в час, а каскадером я отнюдь не был. Прыгал, правда, с электричек в подростковом возрасте, но разве это тренаж? Поэтому мне просто повезло. Здесь не оказалось ни булыжника, ни сложенных штабелями бетонных шпал, – я угодил в густую траву и кубарем скатился по крутому откосу, не встретив по пути ни столбов, ни светофоров.

Заработав около дюжины синяков и рассадив в кровь правую ладонь, я усмирил, в конце концов, инерцию движения и сочно припечатался лопатками к нагретой солнцем земле. Самое забавное, что дипломат свой я так и не выпустил из рук, а кисть у человека оторвать не столь уж просто.

Как бы то ни было, я лежал живой и относительно невредимый, меланхолично разглядывая плывущие надо мной багровые облака. Трава вокруг тоже была багровой, и провода, и верхушки деревьев. Стая алых птиц, корректируя курс, вычертила в лиловом небе загадочный зигзаг. Пожалуй, и мне следовало поразмыслить насчет собственного курса. Самым серьезным образом…