Соседки

Но ответом ему служила тишина, нарушаемая только шорохом страниц, – Тоскливец сосредоточенно читал ту полосу, на которой изо дня в день публиковали фотографии заморских красавиц, по-дружески улыбавшихся Тоскливцу, и он, вероятно, за отсутствием других перспектив, улыбался им в ответ. Более того, запах кофе усилился, и Тоскливец, по своему обыкновению, затаился, как летучая мышь, чтобы не выходить на холод и не терять столь необходимую ему жизненную силу. Но Голова не мог позволить себе оставить его в покое, потому что ведьмы явно что-то задумали, а он не может сам броситься за помощью и оставить капитанский мостик, потому что в любой момент может нагрянуть Акафей. И он вышел из кабинета, и Тоскливец вопросительно уставился на него, словно никогда прежде его не видел.

– За Грицьком беги! И за батюшкой Тарасом! Беги, а то будет поздно, – приказал Голова, но Тоскливец даже не пошевельнулся. Более того, он еще вольготнее развалился в кресле и принялся рассматривать начальника: его мятые, пузырящиеся на коленях брюки, нечищеные ботинки, перхоть на пиджаке, его одутловатое, красноватое лицо, не отмеченное печатью мудрости, но при этом встревоженное, и рот, пытающийся что-то сказать, словно его обладателю есть что сказать.

А Голова был вынужден, в свою очередь, лицезреть подчиненного, которого на самом деле рассматривать он не любил, поскольку тот неизменно вызывал у него брезгливость, как слизняк, обнаруженный в салате: его шрамы, кастрированное ревнивцем ухо, его ухмылку, залысины, прогрессирующее брюшко, нарукавники, которые тот неизменно надевал на рабочем месте. Нет, нарукавников сегодня не было! И что это? На Тоскливце новый, видать, импортный, джемпер с велюровыми наклейками на локтях, чтобы рукава не протирались. Как же это так? Откуда? И сидит, как падишах! А ну я его!

– Встать! – заорал Голова, потерявший остатки терпения. – Шагом марш!

Но и этот призыв остался втуне.

– Вы, Василий Петрович, наверное, устали с дороги, – вежливо осведомился подчиненный. – Здесь ведь не казарма. И за какой помощью я должен бежать? И кого мы спасаем на этот раз?

Вопрос попал не в бровь, а в глаз. Признаться в том, что спасать нужно его, Голову, от ведьм и соседок, довольно опасно, потому что, если сейчас Акафей ударом ноги откроет дверь и окажется здесь, то преступный Тоскливец, как только улучит момент, обвинит его в алкоголизме. И в том, что ему мерещатся соседки. А ведь Акафей человек светский и не выносит мистицизма в любых его проявлениях. Особенно в тех, когда вынужден скоблить наждаком собственные коленки. А когда он еще увидит соседку… Может быть, уехать в город? Навсегда. А после меня хоть соседки, хоть соседи. И ведьмы на метле. Возле Галочки им меня не достать. Обвешу квартиру иконами и буду читать псалтырь. Круглые сутки. Пусть только попробуют!

Голова осторожно заглянул в кабинет – дыра была пуста и возле окна тоже никого не было видно.

«Пронесло», – подумал Голова, сел в кресло и тут же слился воедино со своим большим полированным столом, который был аккуратно протерт от пыли и на котором не было ничего, кроме его любимого перекидного календаря. Точнее, почувствовал, что стал столом, хотя и сохранил способность видеть то, что находится вокруг него в кабинете. Попробовал позвать на помощь, но понял, что нем. Посмотрел в сторону окна и увидел два злорадных силуэта, издевательски делавшие ему «ручкой» подобно тому, как маленькие дети, прощающиеся со взрослыми. Подлые ведьмы праздновали победу. Особенно Ведьмидиха. «Всю жизнь она, – думал Голова, – дожидалась этого момента. И дождалась. И теперь я, немой и четвероногий, буду выносить издевательства, а Галочка так и не узнает, куда я исчез, и будет думать, что я опять ее бросил. А ведь я ее люблю». И Голова было всплакнул, но при этом почувствовал, что плачет, как бы внутрь себя. «Чудеса, – думал Голова. – Утром еще был человек, пил коньяк и ехал на роботу. И вот на тебе – стол. Но коньяк, откуда коньяк? Ведь вчера его в машине не было, – и по столу заструилась гусиная кожа. – Ведьмы в заговоре с Нарциссом подложили в машину свое зелье. Вот почему Нарцисс так кривил рожу… Или я подозреваю его напрасно?»

Рассуждения Головы были прерваны ударом, сравнимым только с прямым попаданием молнии – Акафей! Дверь для пущего эффекта была отрыта ногой и только чудом удержалась в петлях. Акафей, румяный, как девушка, ворвался в затхлое казенное помещение с криком: «А ну я вас!». И Тоскливец сразу же вскочил и принялся обхаживать начальство, снял с Акафея пальто и, рассыпаясь перед ним в любезностях, препроводил его в кабинет. Но Головы не было видно.

– Только что был здесь, – доложил Тоскливец. – Видно, сейчас появится.

Для убедительности Тоскливец обыскал весь кабинет, заглянул в ящики стола и даже показал Акафею плащ Головы как вещественное доказательство. Но Голова все не появлялся, и Тоскливец взял инициативу на себя – приготовил чай, положил в него, скрепя сердце, побольше сахару и поставил его на стол перед Акафеем, который уселся в кожаное кресло Василия Петровича. Голова при этом ощутил сильный ожог, словно его облили кипятком.

«Не думают о своих ближних», – подумал он. И тут же ощутил глубокий стыд – сколько раз он сам ставил горячий, стакан или чашку на нежную полировку. Впрочем, теперь уже все равно – вряд ли ему удастся вырваться отсюда, куда запраторили его подлые ведьмы.

Тем временем страсти накалялись. Акафей требовал, чтобы ему привели Голову, и подозревал, что тот убежал из трусости. Тоскливец лебезил перед ним изо всех сил, но это не помогало – Акафей разошелся пуще прежнего, а тут в довершение всех бед Акафея стали приветствовать соседки, пообещавшие, что они скоро появятся и у него в кабинете, Чтобы ему было веселее.

– Слышь, пузанчик, – нагло вещала соседка из норы, – не ори, а то с тобой младенческое сделается. Сам же будешь виноват. Лучше на нас посмотри, мы ведь, как ягоды – одна в одну.

– Тьфу ты, какая мерзость! – выругался Акафей. – Так вот почему смылся Голова – испугался, что я ему начну за вас вычитывать. Но мне наплевать. Разве можно уволить человека за то, что у него расплодились тараканы? Или такие крысы, как вы? Мне он друг и товарищ, а на вас мы все равно найдем управу.

«Добрый и благородный Акафей, – подумал Голова. – А я и не думал, что он меня поддержит. Жаль, что я не могу обнять его и на славу угостить в корчме».

И Голова пустил слезу и снова ощутил, что слезы как бы капают внутрь его нового естества.

«И надо же, – думал Голова. – Всю жизнь я стремился быть таким, как все. И мне это не удалось. Проклятая Гапка! И пиво. Хотел быть абсолютно нормальным, но помешал проклятый Васька. И соседи. Разве можно быть нормальным, когда они постоянно вмешиваются? И потом ведьмы. Нет, не судьба. Интересно, сколько мне вот так стоять на четырех ногах? Неужели до тех пор, пока меня не спишут, то есть вечность? А потом выкинут на мусорник».

Но зато Тоскливец, как Голова и подозревал, оказался Иудой.

– Это ничего, что его нет, – вещал Тоскливец. – Он ведь что есть на работе, что его нет, а это все я, своими руками. А он это так – тьфу.

«Ну и гад, – подумал Голова. – Только меня не стало, а он уже поливает меня грязью. А ведь я хуже, чем мертвец, и про меня нельзя говорить плохо. Но, с другой стороны, я ведь знаю, кого держу рядом с собой, потому что уже к нему привык. Да и где по нынешнем временам найдешь писаря получше? И верного как собака. Таких теперь нет, каждый сам старается удержаться на плаву. И утопить всех остальных. Но только он все равно – змея подколодная. И если я оживу…»

И тут Голова с ужасом понял, что ничего он Тоскливцу не сделает, потому как сделать ему ничего невозможно – он таков, каков он есть, и не воспитать его, не пристыдить, не изменить в лучшую сторону совершенно невозможно. И к тому же не исключено, что он ведьмак. Ведь рассказывал же Хорек как-то в корчме, что тот играл с чертом в карты на уворованные у Хорька червонцы. Ведьмак и есть. Вот если бы можно было доказать, что он связан с ведьмами, да всем селом… Но надежд на это было мало, ибо пока взяли вверх подлые ведьмы.