Соврати меня

– Мама любила твоего отца, и к тебе, болвану, не хуже родной матери относится!

– Любила она! – вызверяется Мирон, после чего заходится простуженным смехом. – Это отец её любил! И Дима тебя любит. Что не очень хорошо, но, поверь, вполне решаемо.

– Мир, ты пьян, – упираюсь руками в твёрдую грудь. – Отпусти. Отпусти меня...

Я мечтаю провалиться под стол, когда сводный брат нависает надо мной, грубо сжимая мои щёки вымазанными сажей пальцами. Не больно, но страшно унизительно. Меня пугает его звериный взгляд и трение штанов о внутреннюю сторону обнажённых бёдер, а ещё терзает глубокая обида за маму и какое-то ошеломляющее липкое чувство, стремительно разливающееся под кожей сиропом. Такое приторное и горькое до скрипа этой самой сажи на зубах, такое тянущее и такое... необходимое.

– Найди себе другую жертву, паучонок, – лихорадочный взгляд Мира останавливается на моих губах и некоторое время прожигает их злобой – И прекрати смотреть на меня такими глазами, будто бы вот-вот кончишь. Бесишь.

– Поверь, это взаимно! – рычу, задыхаясь от возмущения. А в следующую секунду происходит то, чего ни я, ни тем более этот самовлюблённый оболтус никак не ожидаем. В голове будто щёлкает невидимый затвор, я резко выхватываю стоящие в вазе люпины, не глядя отбрасываю цветы в сторону и, пользуясь заторможенной алкоголем реакцией Мира, выплескиваю застоявшуюся воду ему в лицо. Естественно, большую часть проливаю на себя. Само собой его это не утешает.

От неожиданности он отшатывается, чем я и пользуюсь, чтобы отскочить на безопасное расстояние.

– Вот же дрянь, – недовольно кривится Арбатов, стирая свободной рукой капли с лица, чем смешивает мои мысли в кучу, оставляя на поверхности только недоверчивое удивление.

Во-первых, я впервые даю ему отпор, а во-вторых, что-то непохоже, чтобы сводный брат спешил меня наказывать. Но поспешность накатившего вдруг облегчения становится очевидной едва Мир вперяется в меня насмешливым взглядом. Всё выражение его лица сквозит снисходительной иронией и только за это я готова снова повторить свой подвиг. Например, плеснуть в него оставшимся виски и показать этому диктатору-переростку что такое настоящее фаер-шоу.

– Лучше не пытайся противостоять мне, облажаешься. Ты уже облажалась, – послав мне одну из своих самых волчьих улыбок, он как ни в чём не было забирает оставленную на подоконнике бутылку и беспечно насвистывая идёт к двери. – Я домой. Тебя подбросить, паучонок?

– Не нужно, такси вызову.

Оставаться действительно нет больше ни смысла, ни желания, всё равно вечер безнадёжно испорчен и что-то мне подсказывает, что это только начало.

Глава 3. Быль о потерянном времени

Мир

Неделей ранее...

Впервые вижу чтобы дождь начинался так внезапно. Пару минут назад вполне себе ясное небо освещало полуденное солнце, и вот уже по морде хлещет обжигающе холодный водопад, щедро разбавляя оставшийся на дне моего стакана виски. Природный душ бодрит на ура, но я предпочитаю вернуться в привычное состояние алкогольной полукомы. Слишком уж манит распахнутое окно соседнего коттеджа. Жаль для каждой из связанных с ним фантазий в Уголовном кодексе предусмотрена определённая статья.

Вскочив с шезлонга, кидаю тоскливый взгляд на мгновенно намокшие шорты, прикидываю расстояние от бассейна до дома, вспоминаю гнетущие эхо пустых комнат, где от отца остался только портрет над камином, и уверено шлёпаю под навес беседки. Мне нет особой разницы, где надираться, но вероятность словить белочку в четырёх стенах значительно возрастает. Я успеваю отряхнуть мокрые волосы и потянуться к лежащей на столе пачке сигарет, когда краем уха за шумом дождя улавливаю звук торопливых шагов.

Какого чёрта здесь постоянно кто-то ходит?

– Ой-ё-ёй!

Скорее на рефлексах, чем осознано перехватываю собирающуюся распластаться на скользких ступенях сводную сестру. Лучше б мамаша её пришла, тогда даже в окно лезть не пришлось бы. В глаза ей глянуть хочу. Спросить хочу, свою жизнь, шкура, во сколько оценивает?

– Я что, где-то не заметил табличку "Проходной двор"? – хмуро смотрю в огромные лазурные глаза, как всегда не знающие куда спрятаться в моём присутствии.

Нет... Нет, малявка! Только не вниз. Там у меня шорты колом стоят – того и гляди пар поднимется, таким пожаром в паху прострелил впечатляющий вид на округлую грудь с призывно торчащими сосками. Шлёпнется в обморок – рыцаря включать не стану, пусть лежит хоть до завтра. Я недотрог откачивать не нанимался. И вообще, лифчик носить нужно. Тем более под такие тонкие платья. Да ещё в дождь! Особенно, когда рядом ни души.

А ведь действительно, мы не родня, нам здесь никто не помешал бы...

– Спасибо, – болезненно выдыхает Машка, но я реагирую далеко не сразу.

Придирчиво разглядываю пунцовые щёки, затем приоткрытые в удивлении полные губы: мягкие, наверняка неумелые, такие заводящие, что рот слюной наполняется. Это как... даже не знаю. Как обнаружить что зашуганная рыжая доска, на которую у меня в жизни бы ничего не зашевелилось – ну кроме раздражения, естественно – за пару лет прокачалась до весьма аппетитной малышки. И это полное, просто сокрушительное фиаско, потому что при всей своей охочести до женщин, я такой чистой, пугливой девочки ещё ни разу не... чёрт даже слово подходящее так сразу не подобрать. Имел? Нет, имеют, чтобы бездумно сбить стояк. Любил? Точно не наш случай. Это что-то из лексикона вымирающих джентльменов вроде Димона. Как вариант – ни разу не расчехлял, но это, опять же, единоразовое событие, а Машку жутко хочется именно испортить. Вот прямо взять и совратить. Неторопливо, без лишней спешки избавить её от застенчивости, чтоб перестала зажиматься и сама осознанно умоляла взять её. Чтоб стонала распутно, и дрожала берёзкой, повторяя имя моё, как монахиня молитву, не думая о том как выглядит и не считая сколько дров нам за это накинут на адском костре. Вообще чтоб ни о чём другом, кроме меня в себе не думала.

Моргаю раз, другой и только затем соображаю, что до сих пор сжимаю руки на девичьей талии. В широко распахнутых глазах плещется испуг, губы медленно шевелятся, но я не разбираю слов. А если и разбираю, то не осознаю их смысла. Какого чёрта со мной творится? Вроде никогда не был тщеславным. Да и Машка в первую очередь дочь своей матери. Опасно с ней играть в такие игры, разве что совсем чуть-чуть, чтоб не втянуться. В общем, пора завязывать пьянствовать, пока чего похуже не удумал.

– Что-то я мамашу твою на похоронах не видел, – стараюсь беспечно улыбнуться, убирая налипшую к её щеке медовую прядь, но ярость упрямо пробивается в голос.

– Ей стало плохо. Сердце.

Плохо ей, значит, стало. Ну конечно.

– А сейчас она где?

– В санатории. Восстанавливается.

Отличная сказка. Обидно за родителей до жути. За то, что отец так бездарно ушёл, за то, что прожили столько лет душа в душу и в итоге так по-дурацки всё похерили. В нашем доме вообще не было ссор, пока в соседний коттедж не въехала тринадцатилетняя Мария Полякова со своей эффектной родительницей. Месяца не прошло и началось: крики, битьё сервизов, оскорбления. Повезло мне к тому моменту пришла пора поступать в универ и мы с матерью переехали. Все эти годы я дико скучал по отцу, но так и не смог заставить себя вернуться. Не то чтобы осуждал, просто не смог смириться. Боялся, что его внезапное отчуждение помноженное на её слёзы вытравили из меня то светлое, что в детстве казалось незыблемым: верность, семейный очаг, забота, любовь эта блядская, будь она трижды неладна. Мне никогда не понять, зачем создавать семью, чтобы в итоге вывернуть один другому душу? Зачем заводить детей, чтобы потом драть за них друг другу глотки?

О, родители пилили меня за закрытыми дверями, но я никогда не жаловался на слух. Он хотел преемника, она – опору, а я... я просто понял, что все мои идеалы гроша ломаного не стоят. Благо мне на тот момент почти стукнуло восемнадцать, ничто не мешало самостоятельно принять решение, о котором сегодня ничуть не жалею. Жалею только о том, что не успел с ним ни проститься, ни простить, ни отпустить. Вот такая страшная быль о потерянном времени.