Спелый ветер

Каменный идол

Где время не имеет берегов, блуждают в думах каменные старцы… Шаманский знак отбит на лбу его, он выжил, смог самим собой остаться. Вершился культ: и хоровод, и танцы, с грехами можно было вновь расстаться. Звучало эхо заговорных слов, где время не имеет берегов… Грозится идолом ночная степь, где лёгкий дым – гонец слепой тревоги, где ветры гложут россыпи костей, и вдаль летят, где каменные Боги иных равнин, зубами стиснув зов, в столетних позах йоги дышат праной, где время не имеет берегов, и травы гнутся почерком Корана.

«На дуэлях – белый с красным…»

На дуэлях – белый с красным, с красным – жёлтый, жёлтый – с чёрным, с парусиной – лоск атласный, с Северяниным – Кручёных… с флейтой Ада – лира Рая, с соловьём – субтон курая, с безрассудностью – опасность, с белоснежным – ярко красный… С откровением – молчанье, и со штормом – цепь причала… С гулом рынды – стоны чана, с тишиной – ветра печали… По своей идти дороге, противоположно, часом, безусловности и догме, принимая все контрасты!

Шкипер

Купаются чайки во взгляде бездонном, в шершавых ладонях мозолей руда. Уходят всё дальше от нас горизонты, и, слушает бездну в тиши Кара-Даг. Тоскует душа по просторам морским, и по закоулкам ночей хуторских. Кочуют по морю туманов бизоны и плещутся чайки во взгляде бездонном… То тихим присвистом на мысль отвечает, то с кем-то бессловно ведёт диалог. Блуждающий странник рыбацких причалов заплыл в эпилог бесконечных дорог. У мазанки – столик уютный со стоном, над ним – как бычок из латуни луна. Купаются чайки во взгляде бездонном. И – ночь. И – цикада. И – бездна без дна…

«Ледовой фигуры душа нараспашку…»

Ледовой фигуры душа нараспашку. Тепла бы чуть-чуть, но убежища нет. Все стали на год ускользающий старше, скатился январь по зеркальной тропе. Там снежная Баба под маскою пса у крепости снежной стоит на часах, а здесь – надевают на тело тельняшку, ледовой фигуры душа нараспашку… Сквозящие тембры всегда динамичны. Тепла бы немного, но нет и костра. Но, как и всегда, божества ироничны, февральского Пугала совесть чиста. Сосульки под крышей щетинятся страшно. Прочитан в окне приглашения знак. Ледовой фигуры душа нараспашку. И хочется чудо на ужин позвать…

«Сирень ли только в этом виновата…»

Валентине П.

Сирень ли только в этом виновата — исчезли в бездну сумрачные дни, гуашь, мазки, и майские раскаты, бессвязный лепет, шорохи страниц…? Качнулся ворох высушенных роз, влетел в окно без спросу чёрный дрозд, жирней и ярче – на палитре пятна, сирень ли только в этом виновата? Пока не надо друга, пары, тени. На холст набросок вполз из полусна. Бокал вина. Луна. Прозрачный тенор. Взлетел вскипевший стебель со стола. Болит в душе какая-то утрата. Теперь рукой подать до первых гроз… Сирень ли только в этом виновата иль в память залетевший чёрный дрозд?!

«Случайность каждая – знаменье…»

Случайность каждая – знаменье. Острее, ярче каждый штрих, чувствительней подтекст измены, проникновенней каждый стих. Скрывает много каждый знак. Не знает партитура дна. Палитра – крен самосожженья. Пятно – акцент, – предвосхищенье. Чернила с клюва… Сантименты… Просторней: небо забытья, коллаж размётанных фрагментов и… гениальности изъян! Над этим всем – грозы затменье и, как молитва, капель стук, и каждая деталь – знаменье, и значимее каждый звук.

«Изъяны и изнанки…»

Изъяны и изнанки картонных масок спят. Ползут по окнам знаки в цветные сны ребят. Лиловый огонёк окрасил уголок, на этом фоне явно звучат едва изъяны… Пусть всё вот так и будет у нас под Новый год — подарков детских груды, искристый небосвод, улыбка обезьянки, нечаянный звонок, изъяны и изнанки как… времени итог.

Фантазия-экспромт

Звучит вступления аккорд: смола душистой хвои свежей, и запахи прибрежных гор, лаванды утренней и нежной. Йод, канифоль, имбирь со спиртом, цветные жидкости в пробирках. Значений, знаков, чисел брод. Звучит вступления аккорд… Сиреневый струится свет, огонь под колбой, дым и всплески… Чу! – восковых фигур квартет, горбатый карлик – у челесты. И пахнет мистикой фиорд, и непонятно время года. Вот и вступления аккорд — разбита чаша небосвода!

Капельмейстер

Белые перчатки, взмаха выпад, фрака мышь летучая летит, заросли гобоев, хохот выпи, струнные скелеты в забытьи… Каждой ночью – чёрная работа: под сарказмы хриплые фаготов, реплики казарменных острот… Белые перчатки… Хаос строк… Сцены у фонтанов, шорох ложи, флейт аттракционы, тушь, перо, и дирекционы в мягких кожах и раненья лёгкого тавро, хляби интендантского обоза, станции, станицы, дождь и град… Белоснежная перчатка с розой — лучшая награда из наград.

Авангардная пьеса

Нестройных сплетен музыкантский трёп на языке, кларнета «Es-ного», рассвета! Распутаны узлы дремучих троп, блестят очки, монокли и лорнеты. Осиный унисон как фон валторны. Всё ярче и сильней смычковых ссоры. Аллитерация губная проб, нестройных сплетен «ползающий» трёп… Намёк картавит пищиком рожок, и в приступе признанья окарины. И вот уже бесчувствия порог бесстрастья знаки оставляет в минах. Вот эпилог – тромбонов с гонгом рёв, ворчанье контрабасов затихает, нет больше сплетен, невозможен трёп, на три piano точка коды тает…

Паганини. Кантабиле

Продолжают звучать, мимолётными делая дни: кантилена, щелчки, флажолеты, и россыпь стаккато. Пролетел отголосок, заученной в детстве, цитаты, и к подснежникам тянутся снова дремучие пни… Настороженность хочется слышать листвы прошлогодней, угадать контрапункт разветвлённых контрастных мелодий. Консонирующие подстрочия струнных станиц продолжают звучать, мимолётными делая дни… О глазах проницательных этот короткий рассказ, о мгновенности жизни, о таинстве вечном начала, и о том, кто болезненно принял тактичный отказ и теперь обречён на общенье с виолой ночами. В недосказанности, многозначности трудно винить. Откровенья смычка доверительно и величаво продолжают звучать, мимолётными делая дни, заставляя забыть о себе в просветлённой печали.