Среди рабочих

— Вон они щи, в чашке, попробуйте, — снова повторил я.

— Как ты сказал? Повтори! — сказал «сам» после продолжительного молчания, во время которого я чувствовал, что все глаза устремлены на меня.

Я хотел еще раз повторить сказанное и уйти, но в это время к управляющему подскочила кухарка и затараторила, как сорока.

— Барин, батюшка, врут они… шти, как шти… холодные малость, — только и всего… Не диво, что холодные: сколько часов стоят… печка-то выстыла. За обедом давеча сколько слопали… Добавила водицей, знамо… только и всего… шти, как шти… хучь кому хлебать…

— Ну, что ж вы? — обратился к нам управляющий и, помолчав, сказал: — Кому не нравится, можете убираться к чор-ту!.. Завтра расчет… Я найду таких, кому будет нравиться. — И повторив еще раз:- К чорту! — торопливо вышел из кухни.

Все молчали… Нарядчик опять забрался на старое место и начал хлебать щи… Кузнец дрожащими пальцами вертел папироску.

— Ловко! — сказал он. — Вот так ловко! — И, обратившись к нарядчику, крикнул:- А все ты, чорт серый, глот!.. Погоди, дьявол, погоди!..

— Не грозись! — спокойно произнес нарядчик. — Не страшно…

— Погоди! — опять повторил кузнец. — Бабник, чорт! А ты, шкура барабанная, — набросился он на кухарку, — чего егозишь… хвостом-то вертишь… сво-о-лочь!..

— От сволочи слышу! — огрызнулась кухарка.

— Трепалка… язва… У-у-у, убить тебя мало! Кабы тебя на мои зубы… Дурак муж-то глядит… не видит…

— Чего не видит-то? Чего не видит-то? — завизжала кухарка, — сказывай!

— Чего… чего… Трепло!.. Снюхались… потрафили друг дружке, го-го-го!.. А муж-то дурак. Эх вы, дьяволы!.. Тьфу!..

Он плюнул и ушел из кухни на улицу.

— Слышали, люди добрые? — закричала кухарка, обращаясь к нам. — Будьте свидетели!..

— Не трещи, не трещи, дура, лахудра!.. — заговорил ночной сторож, ее муж, — заплевала… Правда-то, видно, бельмы колет…

— Молчи, гнилой пес… туда же!

— Ребята! — закричал вдруг кто-то из рабочих, перебивая перебранку. — Что ж нам, не жрамши быть? Валяй на пятнадцати винтах!.. давай воды… кроши хлеба!

Все дружно и торопливо принялись крошить руками хлеб; наполнили этим крошевом чашки, налили в каждую из ушата холодной воды, посолили, «пустили» в каждую чашку по ложке черного, горького «постного» масла, и мурцовка «на пятнадцати винтах» была готова!..

— Валяй, ребята!

X

Поужинав, рабочие начали располагаться спать. Кто полез на нары, кто устроился на скамейках… Я сидел и искал глазами места, где бы можно было приткнуться на ночь. Места не находилось, а на грязном полу ложиться не хотелось, да и подостлать было нечего.

Из этого критического положения вывел меня веселый парень, Тереха-Воха.

— Юфим, — кричал он кому-то, — идем, что-ли! — И, обратившись ко мне, прибавил: — Пойдем и ты с нами!

— Куда?

— В сарай спать… гоже! А тут, — продолжал он, скаля белые зубы, — жуть! Клоп… У тебя покрыться-то нету?.. Наплевать… забота! Моим кафтаном покройся, а я полушубком… Юфим!.. — опять закричал он.

— Да, иду, иду, леший! торопила!.. И куда гонит… диви на пожар.

И с этими словами к нам из-за печки вышел старый, седобородый, высокий и худой рабочий.

— Ну, Тереха-Воха, едем! — сказал он и ласково добавил: — Рязань косопузая…

— Вот и он с нами, — сказал Тереха, кивнув на меня. — Вновь… жалко!..

— Не трожь, идет, — сказал Юфим, — места хватит…

Мы вышли из хаты и направились к сараю, стоявшему поодаль от других строений… Это было огромное, старинное строение, крытое железом, со сквозными, расположенными друг против друга воротами так, чтобы можно было въезжать в сарай с возом с одной стороны и, скинув воз (в сарае убиралось сено), выехать порбжнем в другие ворота.

В сарае было темно и пахло клевером… Мужики смело, а я осторожно ступая, боясь споткнуться и упасть впотьмах, прошли на известное, облюбованное ими раньше место в углу и опустились на землю. Я сделал то же.

— Пошарь руками круг себя, — сказал мне Тереха, — посбирай ошурков… подложь под себя… кафтаном прикройся… Да, правда, не холодно… благодать!.. Ворота что ж не прикрыли, а? Закрыть, что ли, дядя Юфим, а?

— Не трожь, открыты, — сказал Юфим и добавил: — Ночь-то теперича с воробьиный шаг… На хозяйскую руку тянет… Ну, правда, и нашему брату почет другой… А дай-ка, вот, лето пройдет, месяц июль — хозяину в рыло плюй… Нужны мы тогда!

Он помолчал и добавил:

— Чу, как на реке лягушки кричат… рады теплу.

— А грому вот еще не слыхать… знать, не было еще! — сказал Тереха.

— Был! — произнес Юфим. — Я слышал… намедни ночью… Ты спал.

Они замолчали… В открытые ворота смутно белело что-то, похожее на туман. Где-то далеко под горой, на реке, ухала выпь… Где-то, тоже далеко, звонили в сторожевой колокол.

— Кто это кричит, а? — спросил Тереха. — Дядя Юфим, слышь?..

— Птица… выпь…

— Что ж она как страшно, словно стонет… Жуть!

— Стало быть, так ей надо.

Они опять помолчали довольно долго. Потом Юфим сказал:

— Завтра праздник, не работать, — и обратился ко мне:- Земляк!.. слышь, что ли, спишь?..

— Нет! — сказал я.

— Денег готовь, — продолжал он, — на гудуху… в винополию завтра пойдем…

— Это зачем же?

— А затем… порядок здесь такой заведен: как, значит, новый приделился, — четвертную с него!.. Ничего, брат, не попишешь… В чужой монастырь со своим уставом не пойдешь… А деньги нарядчик даст… опосля зачтет… Эх, хе, хе! — зевнул он, — аль уснуть, что ли?

— Не хотца чтой-то, — сказал Тереха и добавил: — Ты рассказал бы, дядя Юфим, что-нибудь… пра, ей-богу…

— Про что рассказывать-то… Нечего рассказывать… все переговорено… Спи-ка!

— В деревню бы теперь, домой, — вздохнув, произнес Тереха. — Живы иль, нет ли… писем не шлют…

— Чего ты таматка не видал? — сказал Юфим. — Небось, там и жрать-то неча… Знаю я вашу сторону… серый народ… Недаром говорится: Рязань косопузая… Косопузая и есть.

— А ты нешто был в нашей стороне? — воскликнул Тереха.

— Ты спроси, где я не был, — ответил Юфим и, помолчав, произнес: — Н-да… Всего было… Тереха ты Boxa, ничего-то ты, брат, не смыслишь… Большой ты малый, а дурак дураком и уши холодные… проведет тебя всякий, дурака, да выведет… Прост ты!.. А простота-то хуже воровства… Женить тебя, дурака, надо.