Станция

Элис подходила и смотрела после – как не должна бы – рытвины пуль, разорвавшие растоптанную землю, но никогда – не сами пули, не кровь зараженных. Только рытвины – тенью работы, следом следа. Отец выровнял их сапогом, возвращаясь.

Он пришел, чуть хромая.

Мать не спросила, он не стал объяснять и без того ясное, но к ужину она приготовила малиновый торт, как тот, что делает к дням рождения, и Элис слышала ночью тихий скрип половиц и плач.

Их дом самый близкий к лесу.

Она и сама не сразу понимает, что хочет найти в лесу.

Элис проходит мимо уже не различимых рытвин на дороге, мимо полей капусты, низких колючих кустарников и тонких берез. Она идет в самую чащу, сворачивая с проложенных троп. Элис добирается до самой ограды, и долго идет вдоль колючей проволоки, как если бы разбиралась в защите. Она не разбирается, и электрика никогда не была её любимым предметом.

Ограда отделяет их от зараженного мира. Она кажется обычной проволокой, колючей и начинающей ржаветь, и не видно её силы, как не видно барьера, не пускающего зараженный воздух в небо над деревней. Не на что там смотреть, и люди редко ходят к ограде. Даже если всмотреться – не увидишь разницы в траве по обе стороны проволоки.

За ней растут те же деревья, тот же ветер колышет кроны. Элис слышит перекличку птиц, и не может сказать наверняка – по какую сторону эти птицы. Иногда она видит мелкие голубоватые молнии, пробегающие по шипам ограды, и не уверена – признаком слабости или силы.

В ограде нет прорех.

Работники Станции реагируют быстро, и, так же быстро, как поймали зараженного оленя охотники, ликвидаторы должны были заделать дыры. Это совсем не удивительно, правильно, единственно верно – если они хотят выжить, нельзя допускать протечек.

И, всё же – ржавчина проволоки старая, насколько Элис может пройти.

Она изучает упрямо, после школы направившись к лесу – до самого вечернего гонга. Элис обдирает куртку, пробираясь через кустарники, и окончательно отбивает подошву у старых ботинок. Она не находит ничего, что могло бы быть прорехами, и, уже достаточно сообразительная, Элис понимает – многое она может не знать.

С вечерним гонгом пора возвращаться домой, и Элис замирает, вслушиваясь в мерные, успокаивающие удары. Звук знаком с детства, стабильностью, нерушимый – и она вдруг ощущает спокойствие, четче – ночную прохладу леса. Олень мог проникнуть не на их части, и глупо пытаться обойти всю деревню.

Элис закрывает глаза, выравнивая дыхание, забывая свои сомнения, и вспоминает бьющийся черный мешок. Больше, чем вспоминает – видит его ярко, ярко до слез, ярче, чем видела глазами. Мешок бьется, но медленно, словно пробиваясь через толщу воды – и его черные бока пульсируют, поднимаясь и опускаясь быстрей. Готовой треснуть скорлупой, пульсирующим оголенным сердцем, рождением.

Кажется, будто -вместо похожего на скрип воя – мешок скулит.

***

Станция стоит в середине деревни, если смотреть на карте – неровным центром, максимум, что смогли сделать проектировщики – когда-то давно, тогда же, когда была построена сама Станция.

В сердце, чтобы её энергии хватило на всех.

На Запад деревня тянется чуть дальше, чем на Восток, и подруги матери с западного района часто жалуются на плохой урожай огорода, перебои света и холодную воду. Дом Элис стоит у леса, самый близкий к южному краю, так же далеко от Станции, но в их краях полные ржи и картошки поля и пасется скот. Отец хмыкает и учит её думать головой, а не верить слухам.

Элис не боится леса.

Они живут далеко, и ей приходится проходить минут сорок до школы утром и столько же – обратно к дому. Элис нравятся долгие прогулки, нравится смотреть, как медленно опускаются осенью яркие листья и слышать шорох метел по дороге, нравятся первые почки и влажный запах весны, нравится жаркое лето и блеск озера вдалеке. Любое время года, кроме зимы, когда дорогу не разобрать в метель – хотя даже зимой ей нравится вбегать в протопленный дом и подбрасывать в печку дров.

Зимами мать всегда оставляет стопку еловых дров и плошку меда к ее приходу.

Дорога Элис каждое утро и каждый вечер лежит мимо Станции, как и у многих других.

Утром она идет с теми, кто спешит на работу в другую часть деревни, и в детстве мать всегда провожала её половину пути – до Станции, чтобы скрыться в её стенах. Обратно – особенно, если задержаться после уроков – Элис обычно ходит одна. В их классе никто не живет так далеко к югу, но Элис не против одиноких прогулок. Иногда Майк увязывается с ней.

Уборщики Станции не самые главные её работники, но, всё же – почетные работники Станции, и Элис каждый раз вежливо кланяется, проходя мимо. Подростки и пьяницы могут испортить многое, но никогда – её белые стены. Работа уборщиков не самая умная, но и нельзя назвать её простой – они расчищают площадку вокруг Станции от снега и осенних листьев, латают мелкие трещины и счищают налет с узоров, обрабатывают её стены от плесени и непогоды.

Станция всегда должна выглядеть безупречно, и ранней весной уборщики в двойную смену очищают камень после сошедших сугробов. Это тяжелое для них время, и по полной бригаде трудится над каждой из стен. Элис наблюдает за одним из уборщиков, проходя мимо – весной ей не хочется спешить, и в воздухе уже разливается сладковатый запах предстоящего лета.

Ей интересны все профессии, и после девятого класса уже пора будет выбирать.

Уборщик – почти старик, наверняка ему осталось не больше года до пенсии – оттирает верхнюю ступень лестницы. Он трет старательно, сложившись пополам, куртка его скинута, и Элис видит, как жгутами вздымаются мышцы на дряблых руках. Тряпку он полощет в ведре, обрабатывает специальным раствором камни и трет снова, взяв губку уже из второго ведра. Учитель инженерии упоминал как-то – инструкции любого работника Станции не терпят интерпретаций, но инструкции уборщиков строже прочих, и каждое действие выверено, прописано и должно соблюдаться до самой последней точки. Лишь половина сдает экзамен.

Закончив со своей частью, старый уборщик устало вытирает лоб ладонью и вздыхает, поднимая голову к солнцу. Элис уже было отводит взгляд – обошедшая Станцию, ей давно пора оставить её за спиной – но оборачивается на металлический звук удара. Ведро опрокидывается, заливая только очищенные ступени, и грязная жижа течет вниз, пачкая белизну камня. Оборачиваются и все остальные, но она не слышит ни криков, ни ругани, ни сочувствия – никто не спешит к старику.

Он в ужасе сам, и Элис позвонками чувствует его ступор. Им обоим нужно несколько секунд, чтобы осознать случившееся, несколько секунд перед тем, как уборщик бросается вниз, бормоча. Дёргано, он принимается заново вытирать расплывающуюся грязь, будто надеясь, что его неуклюжесть можно было не заметить.

Элис знает, что он бормочет. Он просит прощения.

Она отводит глаза и спешит дальше.

Элис надеется, что ничего плохого не случится с бедолагой – ничего хуже выключенного на день света или ржавой воды в кране; ничего кроме того, что он заслужил. Невнимательность к самому ценному в их деревне, тому, что дает им жизнь. Станция видит всё. Станция знает всё.

Элис уже достаточно взрослая, чтобы понимать.

Станция может разозлиться.

***