Старый Город

Выбравшись во двор, он подошел к забору и посмотрел по разным сторонам улицы. В тусклом свете редких фонарей никого не было заметно. Крягу перекрестился, отворил калитку и вышел на улицу. Закрыв за собой дверку, с картиной под мышкой, он торопливо зашагал в противоположном от Ильинского базара направлении.

Таким образом он намеревался сделать небольшой крюк, но зато добраться до дома никем незамеченным.

Передвижение было нелегким и хлопотливым. Картина то и дело норовила выскользнуть. Нести ее в руках перед собой тоже было неудобно. Ночь выдалась душной. Очень скоро Крягу взмок, ему пришлось делать короткие паузы, переводя дух. Ни на секунду не расслабляясь, он постоянно осматривался по сторонам, опасаясь неожиданной встречи с кем-либо.

Было уже давно за полночь, когда Крягу переступил порог своего жилища, закрыл за собой дверь на замок, и почувствовал небольшое облегчение.

По крайней мере, его никто не заметил, никто не знал о его сеансе у Шмидта в 6 вечера, клиентскую книгу художника он прихватил с собой и сейчас же уничтожит ее.

Выйдя в небольшой огород, располагавшийся позади дома, он отворил сарай и взял оттуда немного дров. Вернувшись в дом, затопил печку, и когда пламя принялось, бросил в него тетрадь Шмидта и тряпку, которой оттирал кровь с картины.

Огоньки пламени поблёскивали в очках Крягу, в этот момент он был уверен, что поступает совершенно правильно. Когда поленья догорели, Крягу выложил золу лопаткою в ведро, вынес в огород и перекопал ее с землей в свежей грядке.

Зайдя в кабинет, он застал всё на своих местах. Всё было так же как и когда он уходил накануне вечером. Вот его стол, на котором лежала неоконченная рукопись. А вот стена, на которой он давно облюбовал место для заветного портрета.

Крягу усмехнулся, подумать только, сколько произошло за время его отсутствия. Сейчас его похождения показались ему песчинками в пустыне мироздания.

Он лег в кровать, но сон, естественно, не приходил. Слишком много потрясений выдалось на его долю за один вечер. Сначала Крягу думал об украденных деньгах: каким-то образом ему предстояло протянуть до следующей получки, которая намечалась только в конце месяца.

Однако деньги, еда и табак казались ему сейчас слишком незначительными и смешными. Всё его существо согревала мысль о портрете, который был наконец у него дома, в соседней комнате. Этот портрет поможет завершить его великий труд, и станет символом почетной новой жизни.

И тут одна мысль, связанная с портретом, так внезапно осадила его, что Крягу аж приподнял голову с подушки и сел на кровати! Ведь портрет может превратиться чуть ли не в главную улику, которая укажет на его вину!

Очевидно, что завтра утром достопочтенная госпожа Маноле или купец Агаке, а может и настырный Ботезат, но кто-то из них точно, поднимет шум, что мастер Шмидт куда-то запропастился! Скорее всего крикнут за Иляной и тогда труп точно обнаружат.

Показания Ботезата при этом будут самыми важными: уже в 7 вечера Шмидт не отвечал, и дверь мастерской была заперта на засов изнутри.

Вероятнее всего полиция свяжет происшествие у Шмидта с его профессиональной деятельностью. Другими словами, будут опрашивать всю его клиентуру. Но книга заказов благополучно канула в Лету (сидя на кровати, Крягу с удовлетворением потер бороду и злобно улыбнулся), так что придется рассчитывать на одни только свидетельские показания. Процесс установления личностей всех последних клиентов художника будет небыстрым.

Возможно, кто-то из клиентов или Иляна видели в какой-то из дней Крягу, входящего или выходящего от Шмидта. Ему припомнилось, что в один из сеансов, он действительно столкнулся с неким седовласым господином в дверях.

Так или иначе, оставалась вероятность, что рано или поздно полиция наверняка нагрянет к нему за показаниями. Ничего страшного: в таком случае Крягу разведет руками, скажет, что ходил справляться о стоимости услуг художника, но не более того.

Однако именно портрет теперь становился камнем преткновения, и от понимания этого, Крягу поморщился, выругался и быстро перекрестился. Очевидно, что вешать картину на стену было очень опасно. Придется припрятать ее на некоторое время.

Остаток ночи он провел, разбирая доски в полу под кроватью. Там был его тайник, в котором он бывало прятал свои денежные накопления. Конечно же, для того чтобы скрыть картину длиною в метр, потребовалось вынуть больше досок. За пару часов он управился: положил обернутую в бумагу улику под пол, вставил доски на место и задвинул кровать.

Когда Крягу наконец лег спать, уже светало. Ему даже получилось провалиться в сон, быстрый и беспокойный.

Во сне он стоял в мастерской Шмидта. Перед мольбертом склонился сам художник, работая кистью. Крягу заглянул ему через плечо и увидел, что тот заканчивает его портрет.

Взгляд поднимался от фрака к бороде, от бороды к лицу, которое внезапно приняло поистине ужасный вид. Вместо лица Крягу портрет изображал какое-то чудовище с черными космами волос, рогами и горящими углями вместо глаз…

Крягу проснулся от острой боли в желудке – внутри резануло как тесаком. Присев на кровати, он только теперь понял, что со вчерашнего обеда ничего не ел.

В погребе оставались кефир и творог, Крягу насилу позавтракал и стал собираться на службу. На какие-то короткие мгновения ему удавалось обмануть себя, что случившееся вчера – вымысел его больного воображения, но всё это были мелкие психологические уловки.

Что бы он ни делал – надевал чистую рубаху, обувал башмаки, выходил из дома – абсолютно каждую минуту Крягу понимал, что случилось кое-что страшное при его прямом участии, и что только каким-то чудесным образом расплата может миновать его.

Своим привычным утренним путем он поднялся по Минковской улице, пересек Харлампиевскую и затем Николаевскую улицы и вскоре вышел на главную – Александровскую.

Здесь, на мощеной булыжником мостовой, напротив городской управы уже вовсю кипела жизнь. Влево и вправо ехали повозки, открывались лавки, беспокойные люди спешили по своим делам.

Крягу вошел в здание управы через служебный вход, добрался до просторного кабинета, в котором располагался его рабочий стол и попытался погрузиться в трудовые будни.

Работать как следует не получалось. Его то и дело отвлекала пугающая мысль, что сейчас заявится полиция и арестует его. Однако он все еще владел собой, а потому успокаивал себя, что нет абсолютно никаких прямых улик, которые могли бы вывести на него.

Когда настенные часы пробили 10 утра, Крягу почувствовал, что лоб его покрыло испариной. «Интересно, уже обнаружили или нет…» – думалось ему в течение последующего часа-двух.

Переписывая постановления городской думы, Крягу все время ожидал, что вот-вот вбежит рассыльный и во всеуслышание объявит страшную новость. Но вот наступило время обеденного перерыва, и ничего непривычного не произошло.