Стая
Шрифт:
— Конунг, — вклинился в женскую речь голос Хаки.
— Конунг, — послушно согласилась рассказчица, — по имени Агдай, захотел напасть на своего соседа — тоже очень могучего конунга. У него, как и у Агдая, было большое войско, и он тоже слыл отважным воином. Агдай опасался, что в битве он не сможет одержать верх. Тогда он поехал к старой сновидице, положил к ее ногам мешки с золотом и сказал: «Скажи мне, старуха, что ждет меня в предстоящей битве?» Но сновидица не притронулась к золоту и отказала Агдаю. Однако конунг был упрям. На другой день он вновь пришел к сновидице и привел с собой множество рабов, которых поставил на колени подле ее избы. «Нет!» — опять сказала старуха. Агдай очень рассердился, Спустя еще день он пришел к старухе со всем своим войском. Воины окружили ее дом и вытащили старую сновидицу на двор. Конунг взял в руки факел и сказал: «Ты скажешь мне все, что увидишь в своем сне, или ты будешь испытывать этот огонь на своем теле!» Старая женщина очень испугалась. «Хорошо, — — сказала она, надеясь протянуть время. — Три ночи я буду смотреть сны, а на рассвете третьего дня я приду к тебе, конунг,
Подле себя Гюда различила чье-то сопение. Разлепив глаза, княжна увидела Рагнхильд. Красавица проснулась — сидела, обхватив руками колени, и внимательно вслушивалась в речи темноволосой Айши. Ее брат спал, уютно свернувшись калачиком в ямке во мху. Отблески костра плясали по лицу Рагнхильд, отражались в хитро сузившихся глазах. Сторож Рагнхильд, как и усевшиеся вокруг костра берсерки, тоже внимали речам Айши.
— Первая ночь прошла спокойно, — продолжала, будто не замечая их внимания, темноволосая. — Конунг хорошо выспался, его люди отдохнули, но несчастная старая сновидица никак не могла уснуть. Она ворочалась с боку на бок, закрывала и открывала глаза, но сны не приходили к ней. Утром, уставшая и несчастная, она вышла из своей избы на двор, чтобы умыться и испить воды. Но там ее уже дожидался конунг Агдай. «Ты видела сон, старая ведьма?! Я жду тебя, и мой факел пылает! » — закричал он. Испугавшись, старуха влезла обратно в избу и забилась в самый дальний угол. Там она сидела до ночи, забыв о еде и питье. На вторую ночь она вновь не заснула, прислушивалась к шорохам снаружи, пугалась любого щелчка. В ее доме стало холодно, очаг погас, но она не разводила огня, объятая страхом. Утром она даже не попробовала выйти во двор — так она боялась конунга. «Наверное, старая колдунья спит и видит сны обо мне», — решил Агдай и не стал тревожить старуху. Однако старуха не спала. Не заснула она и в третью ночь. Теперь она все время думала об огне, которым будет пытать ее конунг, о боли, которая измучает ее бедное старое тело. Она проклинала свой дар и в ужасе царапала землю ногтями. Ночь катилась к утру, и страх пожирал ее рассудок. Кончилась ночь, и исчез рассудок старой сновидицы. Утром безумица сама вышла к конунгу. Он ждал ее, нетерпеливо прохаживаясь перед хижиной. За его спиной выстроились воины. «Ну, что, ведьма, я сумею победить врага?» — закричал старухе Агдай. В ответ обезумевшая сновидица заулыбалась и сказала изменившимся голосом: «Быки выйдут на поля, чтоб вырастить урожай, и коровы затяжелеют от волков…» «Что это значит, старуха?! » — завопил князь и ткнул в живот сновидице факелом. Но она не перестала улыбаться. «Маленькая змея проглотит большую птицу, а огонь сожрет воду», — сказала она, улыбаясь. «Что же все это значит?» — принялся спрашивать у своих подданных Агдай, не замечая, что сновидица стала блажной [173] . А надо сказать, что был средь его людей некий Рами. Он был стар и слыл очень мудрым человеком. Пораскинув мозгами, он принялся толковать речи блажной старухи. «Она улыбается, значит, сон сулит удачу» — сказал он Агдаю. «Твои воины — быки. Мы возьмем богатую добычу, то есть урожай, — объяснял он. — Коровы понесут от волков — означает, что мы обрюхатим всех женщин твоего врага. Маленькая змея — ты, князь, у тебя змеиная мудрость, поскольку сперва ты пожелал узнать исход битвы, не ринулся в нее очертя голову. А большая птица — твой враг, который чувствует себя вольно, как птица в небе, и не подозревает о нападении. Огонь — нападение, а вода — защита. Если ты нападешь, то победишь…» — говорил конунгу Рами. А сновидица улыбалась.
173
Сумасшедшей, безумной (славянское).
— А ведь он верно растолковал знаки, — перебил рассказчицу кто-то из слушателей.
Айша повернулась к нему, откинула с лица волосы:
— Агдай тоже так решил. Он поднял свое войско и напал на соседнего конунга.
Она замолчала. В тишине потрескивал огонь, сопели заснувшие пленники, тяжело пыхтели, ожидая конца истории, берсерки. Первым не выдержал самый молодой — Ингъяльд. Он уже забыл, что опасался речей Айши. Поднялся, потянулся к ней через пламя костра:
— Агдай победил?
— Нет.
Ответ Айши вызвал дружный громкий вздох. Казалось, даже притихшие в ночи старые ели выдохнули разочарованно.
Айша покопалась в костре палкой. Красные всполохи озарили ее тонкое лицо.
— Он потерпел поражение. Уцелевшие воины очень разозлились на старуху, солгавшую им. Они побежали и нашли ее в петле на суку большой березы. Страх и безумие загнали ее туда. Но даже после смерти она улыбалась…
Наступило тяжелое молчание. Айша потянулась к раненому Хаки, прикрыла шкурой его оголившееся плечо, улыбнулась, когда Берсерк цепко поймал ее за запястье.
— О чем твой рассказ? — сипло сказал он.
— О тебе, хевдинг. Обо мне. О страхе, рождающем безумие. О безумии, рождающем ложь. О зле, всегда порождающем зло. О ничтожности слов. Ты просил меня рассказать твое будущее, если я колдунья. Но на самом деле, колдунья я или нет, скажу я правду или солгу, — это не будет иметь никакого значения. Это будут просто слова, которые ты станешь поворачивать, составляя из них совсем не то, что я хотела сказать, как принялся поворачивать слова безумной старухи мудрый Рами. Твои слова останутся похожими на мои, но мои мысли от этого не станут твоими. А будущее все равно свершится так, как должно, скажу я о нем или
нет. Знаешь, как говорят о будущем в моих краях? «Всегда побеждает молчание». Вот так, хевдинг.— Всегда побеждает молчание, — откидываясь на спину, повторила Гюда.
Весь конец осени Хаки пролежал в своей постели, в своем хереде [174] , на берегу озера Ренд [175] . Несмотря на старания лекаря — старого раба-травника, он не выздоравливал, Едва начав подживать, его раны вновь нагнаивались, и, после временного улучшения, опять наступали дни болезни.
Рагнхильд и Гюда жили в женской избе, Айша — в избе самого Берсерка. Он любил слушать ее сказы, особенно когда боль становилась невыносимой. Старик-знахарь мазал раны хозяина какими-то травными мазями, поил его крепким настоем, дарующим сон и здоровье. К знахарю в хереде относились уважительно, с почтением, хотя он и носил рабский ошейник. В свободное время, которое выдавалось не так уж редко, старик любил заходить в рабскую избу, греть у очага морщинистые, все в синих змеях вен, руки и слушать россказни рабов. В основном говорили о рано наступивших бесснежных холодах, о том, что в усадьбе, из-за болезни херсира, запасено слишком мало еды и дров, и если зима будет жестокой, то рабы перемрут, как это уже случалось несколько лет тому назад. Хаки не дорожил своими рабами, хотя и не грузил их работой. Скота в хереде он не держал, поскольку редко надолго задерживался в своем логове, разве что пережидал весенние паводки и осенние дожди, дабы затем вновь пуститься на поиски добычи. Верно, поэтому и рабов у Хаки было немного — в избе всегда хватало простора, из-за чего с холодами она еле протапливалась. И чем ближе подбиралась зима, тем теснее сбивался кружок рабов у костра, тем зловещее и страшнее становились рассказы о будущем.
174
Небольшая усадьба (скандинавское).
175
Сейчас это озеро называется Раннсфьорд.
В дружинной избе, где жили воины Хаки, было не намного теплее и сытнее. Впрочем, никто из берсерков не заставлял рабов добывать еду для воинов или запасаться для них дровами. В отличие от других усадеб, воины Хаки сами ходили в лес на охоту, сами рубили дрова и даже сами латали крышу своей избы. Рабов они попросту не замечали. Иногда Гюде приходило в голову, что она могла бы уйти отсюда, когда пожелает, и никто не хватился бы ее, никто не пошел бы следом. Может, только старик лекарь, с которым она изредка коротала долгие осенние вечера, вспомнил бы, что была такая рабыня по имени Гюда…
Однажды, когда ночной ветер бился в дверь с такой силой, что подпирающий ее кол изгибался дугой, и все рабы, кроме Гюды, спали, в избу заглянул старый знахарь. Привычно скинул припорошенную первым снегом шубу, потер ладони, присел на корточки у очага. Княжна пододвинулась, уступая старику местечко поближе к огню. Признательно взглянув на нее, знахарь улыбнулся, сказал, склоняясь ближе к ее уху, так, чтоб никто не услышал:
— Негоже тебе лишать ребенка тепла.
— Откуда ты знаешь? — удивилась Гюда.
Знахарь был из саамов, сухой, тонкокостный, маленький, с редкой бороденкой и длинными седыми тонкими волосами, постоянно закрывающими его узкое лицо. Гюда знала, что глаза у знахаря голубые, зовут его Финн и он почти ни с кем в хереде не разговаривает. Узнать о ее беременности старик никак не мог.
— Хвити [176] мне сказала, — старик погрел руки над слабым огнем, оглядел спящих рабов, покачал головой. — Хвити многое чувствует. Она умная. И она права — когда Хаки умрет, умрут и его люди.
176
Хвити переводится как Белый, здесь — Белая.
Не понимая, о ком он говорит, Гюда пожала плечами:
— Я не собираюсь умирать.
— Никто не собирается. Но хвити знает длину его жизненной нити, она говорит на языке Норн. Первой с ней разговаривала Урд. Это случилось еще в Гарде, когда она встретила ведьму, желавшую взять душу ребенка. Она сама рассказывала об этом. Затем здесь, когда умер Белоголовый, она разговаривала с Верданди. Верданди научила ее терпению. А в усадьбе, у постели херсира, она говорит со Скульд…
Половину сказанного старым финном Гюда уразумела. Она хорошо знала имена Норн: Урд — Судьба, Верданди — Становление, и Скульд — Долг. Но кто такая хвити, для Гюды оставалось загадкой. Хотя знахарь был так стар, что мог просто болтать всякую чепуху, как болтают многие старики, разговаривая сами с собою…
Какое-то время они молчали, плотно прижавшись друг к другу плечами и слушая потрескивание поленьев и дыхание спящих рабов.
Рагнхильд, спавшая обычно поближе к очагу, на сей раз улеглась довольно далеко, зарылась под мохнатую козью шкуру. Ее волосы разметались вокруг головы, несколько мягких прядей упали на пол. Часто, особенно когда его здоровье улучшалось, Хаки делил с Рагнхильд свое ложе. Похоже, красивая дочка Сигурда зацепила его за душу, время от времени Хаки даже обещал справить свадьбу и назвать ее своей женой. Это было неудивительно — Берсерк понимал, что рано или поздно люди Сигурда — ярлы, приносившие Оленю присягу верности, и бонды, платившие дань, — соберутся на тинг, где Хаки объявят ниддингом. Убийства конунга ему не простят. И новый конунг будет настаивать на его поимке и казни так же рьяно, или даже еще рьянее, чем прочие. Ни один правитель не пожелает, чтоб человек, подобным образом убивающий конунгов, оставался жив.