Стена

Санька видел, что люди эти какие-то необычные, одеты совсем не так, как одеваются в деревне, да и не так, как в городе. И от иноземцев с картинок, что показывал ему Григорий, они тоже отличались. Мужчины были безбородые, а женщины, хотя и с покрытыми головами, но не все в платках — на ком-то были шапки, как у мужиков. Многие — в волнующе коротких платьях. Но они были русские, и на одном дыхании молились. По-русски.

Помышляю день страшный и плачуся деяний моих лукавых: како отвещаю Безсмертному Царю, или коим дерзновением воззрю на Судию, блудный аз? Благоутробный Отче, Сыне Единородный и Душе Святый, помилуй мя!

Сперва тихо, потом сливаясь с молитвой, потом почти ее перекрывая, откуда-то нарастал странный рокот, рев, словно невиданной силы буря готова была обрушиться на храм. И вот уже совсем близко грянуло, разорвало грохотом воздух. Заметались огни свечей, дрогнули под сводами паникадила. Грохнуло еще ближе. Так что, кажется, задрожали стены, с которых огромными глазами глядели на молящихся лики святых.

Но люди продолжали молиться.

Снаружи доносились крики, непонятный сухой, лающий треск, точно били одна за одной сотни колотушек. Вот и хор запел. И, надо ведь, что запел! «Ты еси Бог, творяй чудеса», [33] как на Троицу поют. Но тогда в храме березки должны быть, а по полу трава рассыпана… Где ж это все? И что так страшно ревет и грохочет? Будто за стенами храма — ад!

33

Ты — Бог, творящий чудеса (церк. — слав.).

Санька поднял руку, чтоб перекреститься… И вдруг на нее сел, невесть откуда взявшись, давешний сокол. Тяжело сел, с размаху, захлопал крыльями, пристраиваясь, больно вцепившись когтями в запястье. Глянул в лицо оторопевшего мальчика глазами, в которых плескался жаркий золотой огонь, и сказал хрипло, по-человечьи:

— Иди. Посмотри, что там.

— Страшно! — выдохнул Александр.

— Не страшно. Иди и смотри!

Он встал (оказывается, тоже стоял на коленях!), протиснулся к выходу, отворил двери.

За дверями храма царил все тот же грохот, что-то трещало и рокотало, кто-то кричал отчаянным криком. Но ничего не было видно: буря крутила непроглядные темные вихри прямо перед самым лицом. Неужто снег?

— Я ничего не вижу! — закричал Александр, рванувшись назад.

— Смотри!!!

И тогда он увидал, как из тьмы ползут, рыча и изрыгая адский огонь, чудовища. Чудовища мчались, сминая землю, точно желая уничтожить на ней все живое. А за ними бежали люди. Но вдруг словно из-под земли перед одним из чудищ встал витязь. Чудище видимо не заметило его, поскольку был он весь в дивном белом одеянии с макушки до пят, не видно на снегу. Человек этот взмахнул рукой в сторону чудища. И то разом вспыхнуло громадным факелом. Но другое тут же оглянулось и извергло из пасти огонь — а через миг накатило на воина, опрокинуло, вдавило в землю.

— Что это?! Что это?! Кто они такие?! — Санька не узнавал своего голоса — тот совершенно охрип.

— Смотри! — вновь потребовал белый сокол.

И не сокол это был вовсе. Какой-то высокий воин, весь в светлом, стоит рядом. Белый плащ с плеча скользит на землю. Под изгибом шлема сверкают огнем золотые глаза.

Санька оборачивается, но храма позади уже нет. Только широкое поле с раскиданными по нему припорошенными снегом телами. И воина рядом нет больше. Лишь слова молитвы по-прежнему звучат, хотя теперь и вовсе непонятно, кто твердит их.

Святый Боже, святый крепкий, святый безсмертный, помилуй нас!

Санька вскрикнул, дернулся и… едва не упал с узкой лежанки на пол.

Избушка была полна предутреннего сумрака.

Старец Савватий так и стоял на коленях перед иконами, то сгибаясь пуще прежнего в земном поклоне, то поднимая свою белую голову к образам и воздевая руку со сложенным двуперстием. Услыхав возглас отрока, а затем и шорох, обернулся, оперся рукой об пол, встал.

— Что так кричал? — голос его был все так же ласков, но лицо будто бы осунулось и посуровело за эту ночь. Может и он, читая молитвы, что-то видел?..

— Сон был непонятный! — мальчик сел на лежанке, мотая светлыми кудрями и пытаясь избавиться от ощущения, что все виденное им действительно было. — Я будто Страшный Суд видал.

Схимник рассмеялся.

— Ну, скажешь! Откуда ж тебе ведомо, каков он будет? Никто того не знает.

— Я белого сокола видал! А потом он человеком сделался… Еще какие-то страшилища ползали, людей давили, огнем плевались.

Савватий грустно покачал головой.

— Вставай, не то жизнь проспишь. Обувайся.

Санька отыскал под лавкой лапти и сунул было в них ноги, но вспомнил, что вечером был бос, и тут же быстро глянул на схимника:

— Отче, а лапотки-то твои…

— Надевай, надевай! — старик опять ободряюще тронул голову мальчика. — У меня своего ничего нет и быть не может. Я же монах, обет нестяжания давал. Что мне для жизни нужно, люди добрые подают, иногда сверх меры. Но не откажешь — руку дающего отвергнешь, значит возгордился! Крестьяне в дупло на опушке этих калиг лычных ишь — целых три пары засунули, а ног у меня сколько? Надевай, да пошли по грибы. Хлеб-то ты вчера съел.

Услыхав эти слова, мальчик радостно встрепенулся:

— Значит, можно у тебя пожить, да, дедушка? Пока хозяин меня не простит?

Савватий буркнул под нос что-то вроде: «Хозяин… Господь Бог наш — вот кто хозяин…», еще раз со вздохом перекрестился на образа и достал из-за сундука плетеную корзину.

— Пожить — оно, конечно, можно. А опоздать не боишься?

— Опоздать? К чему это?

Схимник не ответил. Шагнув к низкой двери, отворил ее и впустил в избу прозрачный поток утреннего света.

— Пошли. Грибы белые сейчас как раз из земли вышли. Нас ждут. Идем.

Грамота десятника (1609. Сентябрь)

Григория и Фрица разбудил грохот. Спросонья оба не враз сообразили, где находятся.

Колдырев скатился с широкой кровати, на которой они спали вдвоем — в точном соответствии с правилами европейских постоялых дворов, где незнакомые люди обычно делили постель, и глянул в окошко. Какой-то человек, державший под уздцы коня, колошматил в ворота постоялого двора то ли палкой, то ли рукоятью сабли. Колошматил и орал по-польски:

— Отворите! Немедленно отворяйте, или я прикажу высадить и ворота, и дверь!

— Это что же, за нами? — Колдырев обернулся к неслышно подошедшему сзади Фрицу. — Не из-за десятника ли нашего?

— Очень может быть, — напряженно согласился Фриц. — Вдруг кто-то все же видел нас. И донес. Надо было дальше уехать…

— Но как, бес их забери, они проведали, по какой дороге…

— Тоже могли видеть. Да и дороги от того места ведут всего две. Слушай, Григорий, теперь не до вопросов!