Степень вины

Это была экранизация пьесы Уильяма Индже [17] – она играла эффектную женщину, вернувшуюся из Чикаго в свой крошечный городок, а я была ее сестрой, этаким синим чулком, моей героине не хватало смелости расстаться с домом. В первом эпизоде – в моей спальне – мы занимались косметикой, чтобы идти на танцы, и говорили о ее жизни. Роль я знала хорошо, а вот нанести тени на веки не могла. Слишком дрожали руки.

Тогда Лаура стала импровизировать. Взяла у меня тушь со словами: "Давай покажу!" – и эпизод закончился тем, что она сама занимается моей косметикой. Неожиданно это оказалось находкой, как раз этого не хватало, чтобы лучше выявить отношения сестер. И эпизод получился. Режиссеру понравилось.

17

Индже Уильям (род. в 1913 г.) – крупный американский драматург

Потом я поблагодарила ее. Она улыбнулась мне той своей улыбкой, которая как будто говорила: я все про тебя знаю, но не придаю этому значения, и сказала: "Ты можешь, конечно, напиваться, как в тот раз, но вначале стань им необходимой, чтобы они прощали все твои огрехи". И прошла в артистическую.

Вечером, когда я спешила на автостоянку, кто-то положил ладонь мне на плечо. Это была Лаура. "Наконец-то устроила себе свободный вечер?" – спросила она. Конечно же, нет – я, можно сказать, уже столковалась с одним, игравшим в эпизодах, чувствовалось, ему очень хотелось похвастать своим друзьям, что он трахнул дочь Лейона Колдуэлла. Он был близок к цели – я шла, чтобы дать ему эту возможность. – Она коротко вздохнула. – Почему-то я не смогла признаться в этом Лауре – как будто она хорошо знала меня. Потом она сказала: "Будет лучше, если ты пойдешь ко мне домой". Я ни минуты не размышляла. Пошла с ней, и все.

Терри показалось, что этими словами Линдси Колдуэлл отделяет один период своей жизни от другого. После небольшой паузы актриса просто сказала:

– Лаура взяла меня под свою опеку.

– В каком смысле? – поколебавшись, спросила Терри.

– В любом. – Линдси смотрела мимо нее. – У нее был великолепный дом в Вест-Голливуд-Хиллз, почти сказочной роскоши – мне кажется, его специально сделали таким, чтобы он походил на дом одной из героинь Лауры. Зато Лаура не походила там на себя. Наряд и косметику – долой, от прически одно воспоминание – и вот перед вами обычная домохозяйка! И было похоже, что у себя дома, в отсутствии мужчин, Лаура ощущала облегчение.

"Я всегда мечтала о сестре, – призналась она мне, – и вот теперь она у меня есть. Спасибо Уильяму Индже и студии "XX век-Фокс".

Не успела я опомниться, как уже чувствовала себя как дома. Она дала мне что-то переодеться, мы сели за столик рядом с бассейном, пощипывали салат, смотрели на солнечный закат. Лаура во всех подробностях рассказывала мне о своем детстве. Выпивки – ни капли, у обеих только чай со льдом.

Линдси Колдуэлл снова помолчала.

– Забавно, – проговорила она наконец. – Лауре нужен был чистый экран, чтобы в любой момент проецировать на нем свои мысли и чувства. Она и использовала меня для этой цели. Но, заботясь обо мне, никогда не порицала, не то что мой отец. С того момента, с того вечера я добровольно и без раздумий приняла это отношение ко мне. Я рассказала Лауре о том, о чем никогда никому не говорила.

Прошло уже двадцать лет, подумала Терри, а в ее словах по-прежнему тоска о потерянном друге.

– Потом, – ровным голосом произнесла Линдси, – Лаура зажгла свечи на столе и рассказала, как ее насиловал отец – насиловал несколько раз, до тех пор, пока она не потеряла сознание.

Терри замерла, уставившись на нее неподвижным взглядом.

– Все это было мне понятно, – продолжала рассказчица. – Даже тогда. То, что сделал с ней отец, ужасно потрясло ее, ни один подросток не обошелся бы так с ней, это навсегда изменило ее мироощущение. Ее низвели до твари, мужчины казались ей исчадиями ада, единственное чувство, закрепившееся от этого в ее сознании, – страх перед болью. Который потом она испытывала снова и снова, не понимая даже – почему. Когда она закончила рассказ, я плакала.

Колдуэлл задумалась.

– Впечатление было такое, что мне жалко Лауру, – тихо вымолвила она. – Но на самом деле… Я просто впервые стала понимать себя. А Лаура, конечно, подумала, что я плачу из-за нее. Встала, подошла ко мне. – Она сделала паузу. – Целовала меня, а я не решалась ее оттолкнуть, не хотела обидеть. Потом мы пошли в дом, Лаура несла свечи.

Актриса заходила по террасе беспокойными кругами.

– Она оказалась очень нежной, совсем не такой, как парни, которых я знала. Конечно, сама она доставила удовольствие очень многим мужчинам, часто испытывала желания, которые так и оставались неудовлетворенными, и, естественно, знала, как обходиться со мной. Я позволила ей раздеть себя, целовать в соски – делать все, что она захочет. В то время я вся принадлежала ей, и она была нежна со мной. – Линдси смолкла, обернулась к Терри – в глазах боль. – Она хотела, чтобы именно так кто-нибудь был нежен с ней. Потом она сказала мне, что ни разу до этого не была с женщиной. И что это как будто изобретаешь свой собственный язык, вместо того чтобы говорить на чужом. И теперь мы будем изобретать его вместе. Какое-то время я просто лежала, положив голову в ее лоно, слушала ее. После этого повернуть голову было совсем уже не сложно. Так продолжалось неделю.

Рассказчица снова смотрела вдаль, следя за одинокой чайкой, спикировавшей на песчаную полосу у самой воды.

– Мы вместе ходили на студию, вернувшись домой, готовили обед и ничего не пили, кроме молока. Каждый вечер купались, голые. Потом она вытирала меня полотенцем и помогала репетировать роли. Возилась со мной, как с ребенком. Нужно ей было совсем немного. Заботиться обо мне так, как ей хотелось бы, чтобы кто-то заботился о ней. И чтобы на ее любовь отвечали любовью. – Линдси помедлила. – В ту единственную неделю было все, как ей хотелось.

Терри молчала. Как много в человеческих судьбах, думала она, тайн – таких интимных, что постороннему не расскажешь, и таких мучительных, что не забудешь никогда. Наконец она спросила:

– Ренсом знал об этом?

Актриса следила за чайкой.

– Частично. Не все.

Терри, подумав, продолжала:

– Что он хотел от вас?

Взгляд сделался холодным:

– Встречу наедине. В номере отеля.

– Как вам кажется, что это означало?

– Посягательство на мою честь. На ту нежность, которую проявляла ко мне Лаура, рассчитывать не приходилось. Если у меня и были какие-либо сомнения на этот счет, после Марии Карелли они исчезли.

– Вы собирались пойти?

– Я собиралась все выслушать и потом как-нибудь договориться с ним. – Голос ее стал решительным. – У меня двое детей, муж, которого я очень люблю и не хочу, чтобы он страдал. Я уверена: они постарались бы понять, но все же… А другие, те, кто видят во мне символ женского движения, мои друзья, мои враги? Вы представляете, какой будет фурор, если окажется, что президент женской организации в свое время была бисексуальной?

Терри кивнула:

– Да, представляю.

Линдси на мгновение задумалась.

– Двадцать лет назад я поняла, что в любое время, в любую эпоху человек бывает разным. Но есть множество людей, которым это понять трудней, чем формулу "равная плата за равный труд", и я не хочу лишний раз давать повод всяким вахлакам поиздеваться над подобными отношениями. К тому же это означало бы для меня конец общественной деятельности.

Терри почувствовала нечто невысказанное за словами собеседницы.

– Что еще, – мягко спросила она, – знал Ренсом?

Во взгляде Линдси появилось изумление:

– О чем вы?

– Но ведь вы же хотели, чтобы Ренсом рассказал вам нечто, чего вы не знали. – Терри прямо и открыто смотрела на нее. – Точно так же вы надеялись, что я смогу вам это рассказать.

Лицо актрисы менялось на глазах – удивление сменилось покорностью судьбе, потом невыразимая мука отразилась на нем. Но в то же время во взгляде, устремленном на Терри, впервые мелькнула искорка интереса.

– У вас поразительная способность, – заметила она, – молчать, даже замереть, когда слушаете кого-нибудь. И человек не сразу понимает, что вы узнали гораздо больше, чем он хотел рассказать вам.