Стихи

Листья бьются, как птицы,

С лёту в рампу окна.

И пронзают их спицы

Нудно-злого дождя.

Ветер буйствует пьяно,

Рвет с деревьев наряд.

На рябине лишь рьяно

Гроздья ягод горят.

Среди мрака и стужи

Пламенеют они,

Чтоб деревья, как лужи,

Застыть не могли…

Все же скоро морозы

Сдуют пламя с рябин,

И от зимней угрозы

Черным станет рубин.

А земли километры

Снега занесут.

И свирепые ветры

Начнут самосуд.

***

Нева осенними ночами,

Как нефть, тягуча и черна.

И трется о гранит плечами

До дна продрогшая волна.

Мосты как горбуны застыли

И молятся воде в ночи.

И желтый блеск фонарной пыли —

Как блеск засаленной парчи.

Вдоль отсыревших парапетов

Столбы угрюмые стоят.

А в шашках каменных паркетов

Плафоны льдинками скользят.

1969

***

Ночь расколота костылями —

Инвалид беспризорный пьян.

Он давно не гулял полями,

Ему ближе сухой бурьян.

Его дом – подворотни и лестницы.

Его жизнь – тугая петля.

Ночь всегда ему – крик предвестницы,

Что тоскует о нем земля.

Его силы давно на пределе.

Гарь помоек – его тепло.

На сухом и скрюченном теле —

Горе ужасом проросло.

На безликом лице щетина.

Хриплый голос – как крик грача.

Днем он держит беду, как плотина,

Пьяно тело свое волоча.

Только ночью, когда устало

Стихнет город, как жизнь сама,

Инвалид костыли, как кресало,

Бьет о трубы его и дома.

Колет ночь, безразличье и горе,

Раздвигает души тиски,

Чтобы днем захлебнуться в море

Безысходности и тоски.

1969

***

Я сгорал от вина и простуды,

От любви же давно не сгорал.

Чувств веселых звенящие трубы

Я в походы с собой не брал.

И боролся с внезапным порывом,

Сердце сдерживал, как орла.

Мне все чудилось: над обрывом

Все те годы душа плыла.

А теперь – ни вина, ни простуды.

Полыхает Любовь во мне.

И поют мои чувства, как трубы,

О веселом и Вечном Огне!

1976

Тополя

Искромсаны. Без головы и рук

Вновь тополя стоят по Ленинграду.

Как будто враг свирепствует вокруг

И город хочет взять в блокаду.

И чудится мне: артобстрел и смерть.

Пожарищами память полыхает.

И жутко мне на тополя смотреть,

От их уродства сердце высыхает.

От этой жути не уснуть в ночи —

Все чудится измена где-то рядом.

И даже прилетевшие грачи

В отчаянье кричат над Ленинградом.

А по утрам, идя вдоль тополей,

Я будто прохожу по полю брани.

Мир за ночь стал бездушнее и злей,

Но как и прежде молится герани.

Я не кричу и не кусаю губ.

Лишь молчаливей становлюсь и суше.

И часто без причин бываю груб,

Да сердце бьется медленней и глуше.

Осень на Валааме

Клен рыжий, как экскурсовод,

Мне улыбается листвою,

И будто пьяной головою

Качает желтой кроны свод.

Он что-то тоненькой рябине

Лукаво шепчет и поет.

А та любовь спокойно льет,

Свое смущенье скрыв в рубине.

А там седеющие горы

У ног осин поклоны бьют,

И сосны песни в небо льют,

И ветры лают, будто своры.

Березки стройные грустят,

Припоминают праздник мая.

И, в тучах клином утопая,

Уж гуси с севера летят.

Лишь ели сфинксами застыли,

Зеленым пламенем горят.

И никому не говорят,

Что пьяными от лета были.

Природа сентябрем грустит

И песни птиц припоминает,

И холодком листву снимает,

И грибникам грибами льстит.

Брусника высыпала рьяно

Из стынущей земли в ночи.

Но заморозки, как ключи,

Чуть северней звенят упрямо.

И осень поздняя бредет

С дождями мелкими и злыми.

Мы ж днями поживем былыми,

Пока листва не опадет.

1971

***

Ах, вы, чудачки, яхты белые,

Невинностью опять блистаете

И, словно девушки несмелые,

От шепота морского таете.

И все вам кажется таинственно,

Красиво, ласково и трепетно.

И льется песнь прибоя искренно,

И шорох волн, как звуки лепета.

О том, что вы, прекрасно-юные,

Конец ознакомительного фрагмента.