Стихи

Арестанты. II

По дороге, по рытвинам, дробный шаг — Колонна арестантов марш-марш домой. Через мерзлое поле, в огромный гроб, Как бойня, углами в серую муть. Ветер свищет. Буря поет. Они гонят кучку жухлой листвы. Стража позади. У пояса — звяк — Железные ключи на железном кольце. Широкие ворота разеваются до небес И опять смыкаются. Ржавчина дня Изъедает запад. В мутной синеве Дрожит звезда — колотит мороз. У дороги два дерева в полумгле, Скрюченные и вздутые два ствола. И на лбу у калеки, черный и кривой, Крепчает рог и тянется ввысь.

Спящий в лесу

Он спит с утра. Солнце сквозь тучи Красным тронуло красную рану. Капает роса. Весь лес — как мертвый. Птичка на ветке вскрикивает во сне. Покойник спит, забывшись, забытый, Овеваем лесом. Черви, вгрызаясь В щели его черепа, поют свою песню, И она ему снится звенящей музыкой. Как это сладко — спать, отстрадавши Сон, распасться на свет и прах, Больше не быть, от всего отсечься, Уплыть, как вздох ночной тишины, В царство спящих. В преисподнее братство Мертвых. В высокие их дворцы, Где палаты сменяют одна другую, В их застолья, в их праздники без конца, Где темное пламя встает в светильниках, Где звонким золотом — струны лир, А в высоких окнах — морские волны И зеленеющие луга, выцветающие в даль. Он улыбается из пустого черепа, Он спит, как бог, осиленный сладким сном. Черви набухают в открытых ранах И, сытые, тащатся через красный лоб. Расщелина сходит ко дну оврага. Он спит на цветах. И устало клонит Рану, как чашу, полную крови, Льющей темнобархатно-розовый свет.

Дерево

Возле канавы у края луга Стоит дуб, исковерканный и старый, В дуплах от молний, изгрызен бурей, Черный терн и крапива у корней. Душным вечером собирается гроза — Он высится, синий, неколеблемый ветром. Праздные молнии, бесшумно вспыхивая В небе, сплетают ему венец. Ласточки стаями мчатся понизу, А поверху сброд летучих мышей Кружится над голым, выжженным молнией, Суком, отросшим, как виселичный глаголь. О чем ты думаешь, дуб, в вечерний Час грозы? О том, как жнецы, Отложив серпы, отдыхают в полдень В тени, и по кругу ходит бутыль? Или о том, как они когда-то Человека повесили на твоем суку — Стиснулась удавка, вывихнулись ноги, И синий язык торчал изо рта? И висел он лето и зиму, В переплясе на ледяном ветру, Словно ржавый колокольный язык, Ударяясь в оловянное небо.

Луи Капет [1]

Стук барабанов вкруг эшафота. Эшафот крыт черным, как гроб. На нем машина. Доски разомкнуты, Чтобы вдвинуть шею. Вверху — острие. Все крыши в зеваках. Красные флаги. Выкрикивают цены за места у окон. Зима, но люди в поту. Ждут и ворчат, стискиваясь теснее. Издали шум. Все ближе. Толпа ревет. С повозки сходит Капет, забросанный Грязью, с растрепанной головой. Его подтаскивают. Его вытягивают. Голова в отверстии. Просвистела сталь, И шея из доски отплевывается кровью.

1

Имя, под которым был судим и казнен в 1793 году французский король Людовик XVI.

Зима

Зима врастяжку. По ровной глади Голубые снега. На дорогах стрелки Вытянулись, показывая друг другу вслед Лиловое безмолвие горизонта. Четыре дороги, все — в пустоту, Скрестились. Кусты — как стынущие нищие. Красная рябина блестит печально, Как птичий глаз. Четыре дороги Застыли на миг пошептать ветвями И вновь вперед, в четыре одиночества, На север и юг, на восток и запад, Где небо к земле придавило день. Земля из-под жатвы горбом, как короб С треснувшей плетенкой. Белою бородой Она щетинится, как солдат после боя — Сторож над мертвыми после жаркого дня. Снег бледнее и день короче. Солнце дышит с низких небес Дымом, которому навстречу талый Лед горит, как красный огонь.

Вечер

День потонул в червонном багрянце. Река бела небывалой гладью. Движется парус. У руля, как вырезанный, Лодочник высится над большой кормой. На всех островах в прозрачное небо Вскинулся красный осенний лес, И шелест веток из темных омутов Отзывается дрожью кифарных струн. Сумрак, сумрак разливается вширь, Как синее вино из опрокинутой чаши. А поодаль стояла окутанная в черное, На высоких котурнах большая ночь.

Крестный ход

Бескрайний край, где лето и ветер, И ветру вверились светлые облака, Где зреет золотом желтое жито И связанная в снопы высыхает рожь. Земля туманится и дрожит В запахах зеленых ветров и красных Маков, которые уронили головы И ярко горят от копны к копне. Проселок выгнулся в полукруглый мост Над свежей волной и белыми каменьями И длинными водорослями в длинных Струях под солнцем, играющим в воде. Над мостом возносится первая хоругвь, Пылая пурпуром и золотом. Оба Конца ее с кистями справа и слева Держат причетники в выцветших стихарях. Слышится пение. Младший клир С непокрытыми головами шествует Впереди прелатов. Старинные, благолепные Звуки над нивами разносятся вдаль. В белых одежках, в маленьких веночках Маленькие певчие истово поют; И взмахивают кадилами мальчики В красных сутанах и праздничных шлыках. Алтарные движутся изваяния, Мариины раны сияют в лучах, И близится Христос с деревянным желтым Лицом под сенью пестроцветных венков. Под навесом от солнца блещет епископская Митра. Он шагает с пением на устах, И вторящие голоса диаконов Возносятся в небо и разносятся по полям. Ковчежцы сверкают вкруг старых мантий. Дымят кадила тлением трав. Тянется шествие в пышности полей. Золото одежд выцветает в прожелть. Шествие все дальше. Пение все тише. Узенькая вереница втягивается в лес, И он, зеленый, блещущую глотает Темными тропами златодремлющей тишины. Полдень настает. Засыпают дали. Ласточки полосуют глубокий воздух. И вечная мельница у края неба Тянется крыльями в белые облака.

Госпиталь. II

Опускается мрачный вечер. Тупо Они вкорчиваются в подушки. С реки Наползает холодный туман. Бесчувственно Они внемлют молитвословиям мук. Медленная, желтая, многоногая Наползает в их постели горячка. И они в нее глядят, онемелые, И в зрачках их — выцветшая тоска. Солнце тужится на пороге ночи. Пышет жар. Они раздувают ноздри. Их палит огонь, Красный круг взбухает, как пузырь. Там, над ними, Некий на стульчаке Ими правит жезлом железным, А под ними роют в жаркой грязи Черные негры белую могилу. Меж постелей идут похоронщики, Выдирая рывком за трупом труп. Кто не взят, тот вопит, уткнувшись в стену, Воплем страха, прощанием мертвецов. Комары зудят. Воздух плавится. Горло пухнет в багровый зоб. Рвется зоб, льется огненная лава, Голова гудит, как каленый шар. Они рвут с себя липкие рубахи, Пропотелые одеяла — прочь, Голые до пупа, Качаются они маятником бреда. Смерть струится во всю ночную ширь В темный ил и слизь морских топей. Они слушают, замирая, как гремит Ее посох у больничных порогов. Вот к постели несут причастие. Поп больному мажет маслом лоб и рот. Выжженная глотка мучительно Вталкивает просфору в пищевод. Остальные вслушиваются, Словно жабы в красных пятнах огня. Их постели — как большой город, Крытый тайной черных небес. Поп поет. В ответ ему каркает Их молитв жуткий пересмех. Их тела трясутся от гогота, Руки держатся за вздутый живот. Поп склоняет колени у кровати, Он по плечи ныряет в требник. А больной привстает. В его руках Острый камень. Рука его в размахе, Выше, выше. И вот уже дыра Вспыхивает в черепе. Священник — навзничь. Крик Замерзает в зубах навстречу смерти.

Umbravitae [2]

Люди высыпали на улицы, Люди смотрят на небесные знаменья: Там кометы с огненными клювами И грозящие зубчатые башни. Крыши усеяны звездочетами, Их подзорные трубы вперились в небо. Из чердачных дыр торчат колдуны, В темноте заклиная свое светило. Из ворот, закутавшись в черное, Выползают хворобы и уродства. На носилках тащат корчь и жалобы немощных, А вослед, торопясь, гремят гробы. Ночью толпы самоубийц Рыщут, ищут свою былую силу И, склоняясь на все четыре стороны, Разметают пыль руками, как метлами. Они сами — точно пыль на ветру. Волосы устилают им дорогу. Они скачут, чтоб скорей умереть, И ложатся в землю мертвыми головами. Некоторые еще корчатся. И зверье, Слепое, вставши вокруг, втыкает Рог им в брюхо. И мертвые вытягиваются, А над ними — чертополох и шалфей. Вымер год. Опустел от ветра. Он повис, как намокший плащ, И со стоном вечная непогода Кружит тучи из глуби в глубь. Все моря застыли. В волнах Корабли повисли и медленно Выгнивают. Течение не течет, И врата семи небес на запоре. Для деревьев нет ни зим и ни лет. Им конец, и конец навеки. Они тянутся иссохшими пальцами Поперек забытых дорог. Умирающий силится воспрянуть. Вот он вымолвил единое слово, А его уже нет. Где жизнь? Его взгляд — как разбитое стекло. Тени, тени. Смутные, потаенные. Сновидения у глухих дверей. Кто проснется страдать под новым утром, Долго будет стряхивать тяжкий сон с серых век.

2

Тень жизни (лат.)

* * *

Плавучими кораблями нас уносило вдаль. Зимним блеском полосовало нас. В море меж островами мы пускались в пляс. Поток проносился мимо. В небе была пустота. Есть ли на свете город, где я не стоял у ворот? Ты ли там проходила, чью берегу я прядь? Сквозь умирающий вечер светил мой ищущий свет, Но только чужие лица всплывали в его луче. Я выкликал покойников из отреченных мест. Но и меж погребенных не было мне тебя. Шел я через поле, деревья стояли в ряд, Качая голые сучья в стынущих небесах. Я рассылал гонцами воронов и ворон, Они разлетались в сумрак над тянущейся землей, А возвращаясь, падали, как камень, с карканьем в ночь, Держа в железных клювах соломенные венки. Изредка слышен голос в веянье ветерка, Изредка ночью сон мой лелеет твоя рука. Все, что было когда-то, — вновь у меня в глазах. Но веется черный траур, но сеется белый прах.

Помешанные. III

Королевство. Области красных полей. Цепи, плети, охранники. Здесь шуршим мы в крапиве, в репьях, в терновнике Пред пугающим вызовом диких небес, Пред гигантскими красными иероглифами, Огненными зубьями целящимися в нас, — И синяя отрава по сети жил Судорожно вкрадывается в наши головы. Наш неистов вакхантский пляс, И что ноги наши в тысячах терний, И что давят они крошечных червячков, — Мы лишь издали слышим в собственных жалобах. Наши легкие ноги — из стекла, Наши плечи — под багряными крыльями, А когда стекло разобьется вдрызг, Мы плывем над его звонкими осколками. О, божественные игры! Море огня. Небо в пламени. Мы — одинокие Полубоги. И наши волосатые Ноги попирают камни руин. Забвенный край, утонувший в мусоре, Где лишь царским лбом качается дрок, Нас хватая за ноги золотой рукой И блудливо вползая под наши мантии. Квакает жаба. Синий удод Блеет, как увязшая в болоте коза. Отчего такие узкие ваши лбы И хохлы ваши встали дурацким дыбом? Вы цари, по-вашему? Вы только псы, Даль ночную запугивающие лаем. Отчего вы бежите? А бедные трепещут И летят, как гуси из-под ножа. Я один в краю глухой непогоды, Я, с креста глядевший на Иерусалим, Бывший Иисус, а теперь в углу Гложущий пыльную подобранную горбушку.