Стилист

— Кажется, да, вот только не пойму, чем вас заинтересовал обычный парикмахер?

— Почему же обычный? Вы только что стали чемпионом мира. В СССР ваш успех преподнесут как очередную победу коммунистического режима над капиталистическим. Если же вы попросите политического убежища в Западном Берлине, то это станет серьёзным ударом по советской идеологической машине. Вы видите, я ничего не скрываю, честно открываю перед вами свои карты.

— И что же вы хотите мне предложить взамен? — поинтересовался я из чистого любопытства.

— О, ваше будущее обещает быть безоблачным! — оживился собеседник. — Вам всего лишь нужно будет выступить завтра по телевидению, а затем сможете выбрать любую интересующую вас для проживания страну. Германия, Англия, Соединённые Штаты… Можете просто ткнуть пальцем в карту. И там, куда вы захотите переехать, у вас будет не только свой дом, но и своя студия красоты, то, чего у вас в принципе не могло бы быть вСССР. У чемпиона мира, я уверен, не окажется недостатка в клиентах. Кто знает, может быть, вашими клиентами станут известные политики, артисты, бизнесмены… Ваши портреты будут украшать обложки глянцевых журналов. В любом случае впереди у вас светлая и беззаботная жизнь.

— И дали ему целую бочку варенья да целую корзину печенья, — пробормотал я себе под нос, одновременно вспоминая монолог Бендера перед жителями Нью-Васюков.

— Что вы говорите?

— Я говорю, что в Москве у меня осталась семья, что жена беременная, и я не могу рисковать их будущим.

— К сожалению, всем нам время от времени приходится чем-то жертвовать. Но, уверяю вас, мы приложим все усилия, чтобы ваши близкие люди смогли с вами воссоединиться в обозримом будущем.

Ага, вот только, зная Лену, далеко не факт, что она захочет разделить своё будущее с предателем. Ладно, пора этот цирк заканчивать.

— Увы, вынужден вас разочаровать, герр Петер, ваша затея потерпела крах. Переманить меня вам не удалось, и я немедленно возвращаюсь в Восточный Берлин. Фрау Шварц, — я посмотрел на неё с плохо скрываемым презрением, — не будете ли вы так любезны проводить меня обратно?

Я взял в руки уже надоевший пакет с туфлями, демонстрируя, что готов даже продолжить выступать в роли носильщика, но Ингрид не двинулась с места, продолжая, закинув ногу на ногу, сидеть в кресле с почти опустошённым стаканом виски в руке. Петер сидел в соседнем кресле, тоже со стаканом, но уже пустым, и его глаза подёрнулись ледяной плёнкой. А вот Клаус поднялся со стула и с недвусмысленным видом, скрестив на груди руки-полешки, загородил своей тушей выход из комнаты.

— Господин Бестужев, я бы на вашем месте хорошенько подумал, прежде чем отказываться от нашего предложения.

— Вы мне угрожаете?

— А как вы сами думаете? Не хотел вам этого сразу говорить, надеясь на ваше благоразумие, но неужели вы считаете, что мы позволим вам спокойно уйти? Конечно, если вы решите ТАМ рассказать о том, что вас якобы в западном Берлине пытались завербовать, вам скорее всего никто не поверит, в любом случае вы ничего не сможете доказать. Но мы должны исключить малейший риск. Тем более мы не можем рисковать нашим человеком на той стороне. А чтобы вы стали немного сговорчивее, предлагаю посмотреть вот эти фотографии.

Он выложил передо мной несколько чёрно-белых снимков, на которых я увидел себя, прогуливающимся под зонтом в компании Ингрид. А вот и главный компромат — поцелуй, который с такого ракурса можно принять не совсем за дружеский.

— Думаете, случайно вам попалась модель, которая отказалась красить волосы? — хмыкнул Петер. — Она сделала эта за хорошие деньги. И вы, естественно, вспомнили об Ингрид и её словах, что она хотела бы побыть вашей моделью. В жюри тоже был наш человек, вернее, завербованный нами когда-то. Согласитесь, тонко сыграно?

— Где тонко — там и рвётся, — сказал я, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощно.

— Ценю ваш юмор. Тем не менее, предлагаю вам ещё подумать, господин Бестужев, прежде чем давать окончательный ответ. Всего лишь небольшое выступление по ТиВИ, после чего вас ждёт счастливая жизнь в любой стране мира. Если вы боитесь, что вас смогут найти советские спецслужбы, то мы можем устроить вам новые документы и даже изменить внешность.

— Моя внешность, мистер Петер или как вас там, меня вполне устраивает. И я уже подумал. Эти фотографии можете засунуть себе в одно место, а я ухожу…

— Попробуйте.

В голосе Петера послышалась лёгкая угроза.

— Что, прирежете меня здесь? — усмехнулся я.

— Зачем пачкать пол вашей кровью? Клаус — бывший чемпион Европы по вольной борьбе, он сейчас просто сожмёт вашу шею своими ладонями и сломает её. А потом ваше тело найдут плавающим в Шпрее… Или вообще не найдут.

Он всё ещё смотрел на меня, безмолвно вопрошая, соглашусь ли я на его условия, но в этот момент во мне клокотала такая ярость, что я готов был и сам порвать их тут голыми руками. Ну, голыми не голыми, но в этот миг в моей голове шла автоматическая настройка на боевой режим. Мне не нужно было себя накачивать, как в случае с тем же Чикатило, когда сомнения едва не стоили мне жизни, сейчас я готов был ринуться первым на этого Клауса, рвать его ногтями и зубами. Но заложенная ещё в будущем Палычем выучка позволила спокойно стоять на месте, ожидая дальнейшего развития событий и периферийным зрением изучая расположение предметов в комнате. «Хафацим дмуей сакин» — «предметы, подобные ножу», «хафацим дмуей макель» — «предметы, подобные палке», «хафацим дмуей шаршерет» — «предметы, подобные цепи»… При известном умении здесь было где разгуляться.

Клаус, сообразив, что я прорываться к выходу не собираюсь, с молчаливого согласия босса решил ускорить развитие событий. Он сделал два больших шага вперёд, и когда расстояние между нами сократилось до одного метра, я швырнул ему в лицо пакет с туфлями. Конечно, для такого здоровяка это стало лишь мелкой помехой на пути к цели, но мгновения, которое тот потратил, чтобы отмахнуться от пакета, мне хватило, чтобы схватить недопитую бутылку виски и опустить её на лысый череп бывшего «вольника». Тот потряс головой, затем провёл по ней ладонью, стряхивая мелкие осколки, я же стоял в «розочкой» в руке, всё-таки на секунду-другую задумавшись, пускать ли в ход горлышко разбитой бутылки. И только когда зарычавший медведем Клаус ринулся на меня, я машинально выставил перед собой руку, а в следующее мгновение «розочка» пропорола горло нападавшего, пробив его трахею и перерезав сонную артерию. Я отпрыгнул в сторону, иначе струя крови окатила бы меня с головы до ног, а Клаус со скоростью набравшего ход локомотива пронёсся мимо с грохотом врезался в старинный, тёмно-коричневый резной шкаф.

Что с ним произошло дальше, меня уже не интересовало, так как очень быстро нарисовалась следующая цель. Словно подброшенный пружиной, слегка побледневший Петер выскочил из кресла, и его рука уже лезла под пиджак, откуда он собирался извлечь явно не фляжку с горячительным напитком. А еще миг спустя в его сторону уже летел стул, на котором ещё недавно сидел ныне покойный Клаус. Не успев пока извлечь из-под одежды оружие, увернуться Петер уже не успевал, поэтому чисто рефлекторно пригнулся, выставляя вперёд левое плечо. Когда он всё же, выругавшись явно на немецком, вытянул перед собой руку с зажатым в ней короткоствольным пистолетом, на эту руку уже опускалась тяжёлая кованая кочерга.

Вопль боли, несмотря на закрытое окно, наверняка был слышен даже на улице. Ещё бы, даже я содрогнулся, увидев, как неестественно вывернулось его правое запястье. Бедняга… Теперь ему по-любому обеспечен больничный минимум на три месяца, и ещё не факт, что когда-нибудь он сможет держать в этой руке пистолет или хотя бы ручку. Вполне может быть, Петеру придётся переучиваться в левши.

Как бы там ни было, основная опасность устранена. Петер, скрючившись на полу, стонет и явно ругается на немецком, почему-то упоминая Ингрид, а Клаус ещё подёргивается в предсмертных конвульсиях, и вокруг него расплывается тёмное пятно. Явно не жилец. При этом второе убийство в моей жизни вновь не вызвало у меня каких-то особых эмоций.