Стилист

Лазарь Моисеевич оказался разговорчивым малым, таких обычно называют душой компании. В его арсенале оказались десятки историй, связанных с его работой в «Москонцерте».

— Вы ведь знаете, чтобы стать артистом «Москонцерта», нужна московская прописка, — говорил он. — Каким бы талантливым ты не был, а без прописки не имеем права принять. И люди вынуждены идти на хитрость. К примеру, один известный ныне конферансье развелся со своей женой, которую дико любил, от которой у него было двое детей. Но они развелись, и он сделал липовый брак во имя того, чтобы поставить штамп, что у него есть московская прописка.

— А правда, что у Кобзона на голове парик? — спросила моложавая женщина, прибывшая с компанией из Большого театра.

— Так и есть, — кивнул Лазарь Моисеевич. — Говорит, любил в мороз ходить с непокрытой головой, вот и повыпадали. По мне, так это просто алопеция.

— Чего? — спросил кто-то.

— Болезнь такая, при которой волосы выпадают, — терпеливо объяснил Лазарь Моисеевич. — А вот ещё он мне рассказывал, как несколько лет назад Высоцкий предлагал ему купить у него песню. Йося выступал в московском саду «Эрмитаж», в Летнем театре, и туда к нему приехал Высоцкий с просьбой купить песню. Кобзон ему говорит: «Володя, ты с ума сошел. Я не покупаю песен». На что тот просит: «Ну, тогда дай 25 рублей». Пожалел Йося коллегу по цеху, одолжил. Говорит, Вовка всё ему вернул, до копейки, правда, через полгода.

— Кстати, Володя ещё обещал заглянуть сегодня, попозже, после спектакля, — сказала хозяйка, посмотрев на часы.

— Или вот Майка, — продолжил свои воспоминания Лазарь Моисеевич. — Это я про Кристалинскую. Какой у неё характер… В 20 лет она восходящая звезда, мечтает о детях, и тут обнаруживают рак. Другой бы на её месте руки опустил, а она не сдалась, продолжала выступать, втайне ото всех проводя каждый отпуск на больничной койке. Разве что в песнях своих давала волю грусти. А тут в 70-м Лапин пришёл на телевидение, так вообще Майку запретил показывать. Где он в её песнях углядел антисоветчину?

— И как же она сейчас? — спросила именинница.

— Да по сельским клубам выступает, — вздохнул рассказчик и, понизив голос, добавил. — А Лапин ещё много кому крови попортит, помяните моё слово. Недаром у него прозвище «Сталин от телевидения».

Слушавший, как и все, Лазаря Моисеевича режиссёр непрерывно смолил сигарету за сигаретой, в итоге не выдержал, вставил свои пять копеек,

— Да и в кино дела не лучше. Мне фильм «Зеркало» запретили в прошлом году снимать. Причём в самый разгар съёмочного процесса. Вызвал к себе Ермаш: «Ты, Андрей, не обессудь, но поступила директива». И пальцем в небо тычет.

— И что теперь думаешь делать? — спросил Мессерер.

— Не знаю, Боря, не знаю… Хоть в диссиденты записывайся. Кислород перекрыли, снимать не дают… Меня вон итальянцы к себе зовут снимать, немцы, я про Польшу уж и не говорю. Может, и правда плюнуть на всё и махнуть за кордон…

— Что имеем — не храним, потерявши — плачем, — вздохнул Мессерер.

— Алексей, а расскажите, как чемпионат мира выиграли, многие ведь не знают, — предложила хозяйка, видимо, желая сменить скользкую тему.

— Да там ничего такого интересного и не было, — скромно улыбнулся я.

— Расскажите, расскажите, — поддержал Мессерер.

Я влил в себя глоток коньяка, закусил миниатюрным бутербродом с красной икрой и только после этого принялся рассказывать, естественно, опуская некоторые подробности моего пребывания в ГДР.

К концу моего рассказа раздался звонок в дверь. Олеся Леонидовна побежала открывать, и вскоре из прихожей раздался знакомый по песням и видеозаписям голос с хрипотцой. Высоцкий пришёл без Влади, но с лысым, смахивающим на уголовника товарищем, которого мне представили как писателя Артура Макарова. Моё внимание привлекли выглядывающие из-под расклешённой «джинсы» ботинки барда на толстой платформе и достаточно больших каблуках. Что, в общем-то, понятно: невысокому от природы Высоцкому не хотелосьвыглядеть карликом рядом с более рослой Мариной Влади.

— Всем привет! — устало улыбнулся присутствующим Владимир.

— Вот сюда, Володя, присаживайся, — суетилась хозяйка, суетясь с ещё одним букетом в руках.

— Держи, это тебе от нас с Мариной!

Высоцкий протянул хозяйке… упаковку болгарских духов «Сигнатюр». Вот это подстава! Ну да ладно, духи не колбаса, быстро не испортятся. Во всяком случае, месячишко простоят. Гостям тут же налили штрафную, и как Высоцкий ни отнекивался, мол, он сегодня за рулём, рюмку водки ему всё же пришлось опрокинуть.

— Что хоть за спектакль был? — спросил Мессерер.

— «Пугачёв».

— А-а, где ты Хлопушу играешь… Сильно играешь, скажу без ложной лести.

— У Володи вообще нет слабых работ, и играет, и песни поёт на разрыв аорты, — добавил Лазарь Моисеевич.

— Ну, ребята, прекращайте, — засмущался Высоцкий, хотя было видно, что ему приятно это слышать.

— А я слышал, у тебя проблемы с Любимовым? — поинтересовался Мессерер.

— Скорее, это у него со мной проблемы. Не нравится, что часто отлучаюсь на съёмки. Да и моё питие ему поперёк горла. То есть он не против, чтобы я выпивал в свободное от работы время, но когда выпивают другие и говорят, почему это Высоцкому можно, а нам нет — это выводит его из себя.

Когда Владимиру налили вторую рюмку, Высоцкий наотрез отказался, заявив, что одной рюмки для него более чем достаточно. Не хочет попасть в аварию или лишиться прав. Затем кто-то выразил сожаление, что в доме нет гитары.

— Могу вас и стихами порадовать, если, конечно, есть желание послушать, — предложил поэт.

— Конечно хотим! — раздалось со всех сторон.

— Ну что ж… Прочитаю я, пожалуй, под настроение «Памятник».

Начал он спокойно и размеренно:

Я при жизни был рослым и стройным, Не боялся ни слова, ни пулиИ в обычные рамки не лез. Но с тех пор как считаюсь покойным, Охромили меня и согнули, К пьедесталу прибив ахиллес…

Затем его голос начал набирать силу, а на шее вздулась вена.

Я немел, в покрывало упрятан — Все там будем! Я орал в то же время кастратомВ уши людям. Саван сдёрнули! Как я обужен — Нате смерьте! Неужели такой я вам нуженПосле смерти?!

Вот это энергетика! У меня аж мурашки табунами помчались по коже.

И паденье меня не согнуло, Не сломало, И торчат мои острые скулыИз металла! Не сумел я, как было угодно — Шито-крыто. Я, напротив, ушёл всенародноИз гранита.

Несколько секунд молчания, которые нарушили хлопки женщины из числа делегации Большого театра. К ней тут же присоединились остальные, я тоже аплодировал, не жалея ладоней. Всё-таки смотреть старые видеозаписи с Высоцким и видеть и слышать его вживую — как говорят в Одессе, две большие разницы. У меня даже подмышки вспотели, и я подумал, что не мешало бы заказать у фарцовщиков или в комиссионках поискать антиперспирант.

На часах между тем уже без четверти одиннадцать. Пора бы собираться, обещал своей беременной жене сильно у клиентки не задерживаться. Поднялся, начал было говорить прощальную фразу с пожеланием здоровья имениннице, и в этот момент уже изрядно подвыпивший Тарковский меня перебил:

— О, что ж это мы уходим? А на посошок? Олеся, ну-ка налей ему. И не в рюмку, а стакан. До краёв!

Режиссёра попробовали угомонить, но тот был непреклонен. Теперь он уже требовал и себе налитый до краёв стакан, чтобы посмотреть, кто из нас двоих слабак. Глядя в его налитые кровью глаза, на его воинственно топорщащиеся усы, я испытывал лишь сочувствие. Довели человека, в общем-то небесталанного, что Родина ему уже не мила, перекрывают кислород. И вероятно, не без моего участия. А чем ещё можно объяснить то, что не произошло, хотя по идее должно было случиться?