Стократ
Шрифт:
Несколько раз он в самом деле чуть не сорвался. Выдохся, покрылся потом и царапинами, отчаялся – и вдруг выбрался на ровное место. Это был другой виток дороги, погонщик не соврал, и Шмель оставил позади торговца Сходню вместе с его товаром…
Не успел он отдышаться – и на дороге послышался топот копыт. Сходня и погонщик выехали из-за поворота и резко придержали лошадей:
– Эй! Кто такой?
Купец схватился было за оружие. Присмотревшись, опустил руку:
– Ты?! Как здесь оказался, ты!
Шмель растерялся.
– Я? По тропе…
– По какой тропе, ты, признавайся!
Они обступили его с двух
– С кем ты водишься? Кто тебя привез? Кто тут еще есть?!
– Никого, – пролепетал Шмель. – Я по тропе…
Погонщик соскочил с седла, закружил, высматривая что-то на обочине, и через мгновение отыскал тропу, сверху – почти отвесную.
– И точно, тропа…
– И как он мог тут шею не сломать!
– Да следы ведь…
– Ловкий пройдоха, – с отвращением сказал купец. – Ладно, до трактира немного осталось. Пойдешь с нами. Вот с твоим отцом и выясним, что за тропы, да кто тебя им научил… Ну-ка, держись за стремя!
Он еще поиграл нагайкой, но бить не стал. Дождался, пока погонщик взберется в седло, пока Шмель возьмется онемевшей рукой за холодное грязное стремя, – и тогда направил лошадь вперед таким скорым шагом, что Шмелю пришлось пуститься бегом.
Каменный флакончик врезался в спину.
Впереди открылась ровная прямая дорога. Шмель знал, что отсюда до трактира в самом деле рукой подать. Ему было уже все равно, что и как объяснять родителям. Пот заливал глаза. Шмель поднял голову, пытаясь сбросить упавшие на лицо волосы, и вдруг увидел человека впереди на дороге. В первый момент Шмелю показалось, что перед ним отец – невесть как узнал о возвращении сына и вышел встречать.
А в следующий миг тот, которого Шмель принял за отца, взмахнул рукой, и воздух завизжал. Будто в ответ, взвизгнул позади погонщик, а торговец Сходня вдруг захрипел и пролился сверху теплым дождем.
Шмель нырнул под брюхо лошади. Чужие ноги в тяжелых сапогах оказались и справа и слева, ржала и рвалась вьючная кобыла, но ее повод крепко перехватили. Сходня, поразительно долго для мертвеца державшийся в седле, наконец-то рухнул на дорогу, и Шмель едва успел отскочить из-под валящегося сверху тела.
Его спасение было – вскочить сейчас верхом и кинуться вперед, к родному дому, где защита и помощь. И он рванулся, схватившись за гриву чужой лошади, но лошадь взвилась на дыбы и сбросила его, и поскакала вперед, окровавленная, одним своим видом разнося дурные вести – а Шмель остался лежать на камнях, и не мог даже пошевелиться, чтобы уйти с пути летящего, как на плаху, топора…
Топор упал в двух волосках от головы Шмеля, причем отрубленная рука, вцепившаяся в рукоятку, еще подрагивала.
Грохнулось тяжелое тело. Очень тяжелое. Прямо на ногу. Шмель вскрикнул: ему показалось, что под этой тяжестью кость переломилась. Рядом заскрежетала сталь, кто-то охнул, а потом послышались удаляющиеся быстрые шаги. Снова заржала лошадь. Шмель остался на дороге один – если не считать покойников.
Поскуливая, плача, он выбрался из-под тяжелого тела. Тот, кто упал на него, был мертвый разбойник с топором – необъятные плечи, огромный рост, такие обычно идут в мясники…
Шмель поднялся и снова сел – ноги не держали. Сходня лежал неподвижно, отвернув лицо, будто смутившись. Тело погонщика в сером плаще почти сливалось с землей. На обочине, в стороне от прочих, валялся еще один мертвец, молодой
незнакомец в чистой щегольской одежде, испорченной совсем чуть-чуть – дырой на груди. Лошади куда-то пропали; еле слышно шумел лес, и с каждой секундой становилось темнее…Снова послышались быстрые шаги. Тень вынырнула из-за поворота – Шмель содрогнулся.
– Шмель? – отрывисто спросил знакомый голос.
– А…
– Вставай.
Его снова взяли под мышки, как малыша, и поставили на ноги. Шмель живо вспомнил сегодняшнее утро – темноту и озноб, и этого вот незнакомца, навязанного ему в провожатые.
– Как ты здесь оказался? – незнакомец заглянул ему в глаза, хотя было уже почти совсем темно. – Вместе с купцом? Почему ты с ними?
– Тропа, – прошептал Шмель. – Я по тропе… короткой.
Этот человек соображал куда быстрее покойного торговца Сходни:
– Не самый удачный день, чтобы ходить по коротким тропам. Я уж думал, тебя убили.
Впереди, куда вела дорога, замелькали огни, послышались голоса и конский топот.
– Встречай отца, – все так же отрывисто велел незнакомец. – Лошадь под окровавленным седлом – не лучший вестник, правда?
Полностью стемнело. Два тела лежали посреди двора, укрытые рогожей. Еще два – в стороне, без покрова. Хозяин трактира, высокий бледный человек, стоял над ними с фонарем, то поднимая свет, то опуская, будто до сих пор не решаясь поверить глазам.
– Твой сын выдержал экзамен, но его не взяли учиться дальше, потому что он не из Макухи.
Хозяин оторвал взгляд от убитых разбойников. Поглядел на Стократа, нахмурился, пытаясь сосредоточиться:
– Не взяли?
– Князь велел не брать пришлого.
– Князь… – хозяин снова посмотрел на трупы.
Его жена стояла, вцепившись в младшего сына. На лице Шмеля засохла чужая кровь. Два его брата вернулись с факелами, ведя в поводу лошадей:
– Вьюки вот… Все целое…
– Целое, – повторил, как заведенный, хозяин трактира. – А ты… Стократ… откуда здесь?
– Не век же мне жить в Макухе. Я бродяга, если ты помнишь.
– Бродяга, – хозяин закусил губу, желая прекратить навязчивую игру в эхо.
– Но Шмель выдержал экзамен, и кто угодно может это подтвердить.
– Отец, – старший сын хозяина остановился рядом. – Мы… еще другого нашли.
– Другого? – хозяин вздрогнул.
Средний сын, пыхтя, втащил во двор рогожу. Каблуки лежащего чертили борозды на черной земле.
Сделалось тихо.
Этот разбойник умер последним: Стократ чуть было не упустил его. Догнал в полумраке, непривычно быстрого и ловкого, и остановил, не окликая, не глядя в лицо…
– Это лесовик, – сказал старший сын.
Стократ взял у него факел.
Лежащий был тощ и невысок ростом, и, пожалуй, молод. Веки его закрытых глаз были пришиты к щекам затейливым тончайшим швом.
– Никогда раньше не видел лесовиков, – признался Стократ. – И часто они идут в разбойники, а?
Был дом, где он вырос, печные дверцы, столы и половицы, запах дыма и влажного дерева, – все, чем он жил в прежние спокойные годы, обволакивало Шмеля, притупляя боль и прогоняя страх. Он вернулся домой, и все, что случилось сегодня вечером, отодвинулось и померкло: смерть купца и его погонщика, валящийся на голову топор, отрубленная рука, вцепившаяся в рукоятку…