Страх

– Тебе не идет грубить...

Когда она кричала фразу об Адаме, Тулаеву почудилась в ее голосе взрывная интонация Миуса. И он чуть не сказал, что именно Миус когда-то внушил ей эту мысль. Даже отсутствуя, он как ртуть в колбе метался по проводу от нее к нему и обратно. И эту едкую ртуть они глотали по очереди. Сейчас самый большой глоток достался Ларисе.

– Что тебе нужно от меня?
– опустошенно спросила она.

– Чтоб ты перестала врать.

– Я-а... врать?.. Я-а...

– Да, ты все время лгала. Ты даже лгала себе, что любишь Миуса...

– Я-а?..

– Не перебивай! Ты не любишь Миуса. Ты любишь только одного человека на Земле - Зака. Ты и сюда, на лодку, рвалась, чтобы доказать ему, до чего способна дойти твоя любовь. Ради него ты способна на любую жертву. Но ты не понимаешь, что убийца Миус - жалкий ребенок по сравнению с Заком. Зак готов убить миллионы. Ему плевать на людей. Ему нужны только деньги. Огромные деньги. И тебя он не любит...

– Не-ет! Лю-убит!
– взвизгнула она.

– Нет, не любит, - упрямо повторил он.
– Иначе он бы не отпустил тебя на лодку. Даже с таким надежным наемником как Борода...

– Не-е-ет, - прохрипела она долгим "е".

– Да. И не надо врать, что ты ненавидела меня. Я, скорее,

был тебе безразличен. Сначала. Но когда ты узнала, что я ищу

Зака, ты ощутила любопытство ко мне. Не более. А я... я

все-таки любил тебя. И, поверь, не жалею об этом. Ты создана

совсем для иного, чем для того, что встретилось тебе в пути. Тебе просто нужно забыть Зака. Тем более, что он тебя уже забыл...

– Ты завидуешь ему, - со злостью сказала она.

– С каких это пор полоумные стали вызывать зависть?

– Ты завидуешь его уму. И завидуешь силе Миуса...

– Что ты дрожишь за этого Миуса?!
– не сдержал он так

долго копившееся раздражение.
– Да никто не будет расстреливать Миуса. Ему все равно заменят вышку на пожизненное заключение. У зеков это называется смерть в рассрочку. Запомнила? Сейчас уже никого не расстреливают! Сейчас - гуманизм!

– Ты правда любил меня?
– в странном забытьи спросила она.

– Ты будешь выходить из отсека?

Он ощущал себя изможденным от этого разговора. Каждое слово весило по пуду. Он переворочал их столько, что болел не только язык, а и все тело.

– Нет.

Тулаев швырнул телефонную трубку во тьму. К концу разговора она стала весить уже не два килограмма, а все двадцать. Темнота беззвучно поглотила трубку. Он не видел, что она мягко раскачивается вдоль стола на толстом проводе, и потому подумал, что чернота всосала в себя сгусток, который он держал в руке, и растворила, сделала неосязаемым.

Вскочив, Тулаев бросился в том направлении, в котором, как ему послышалось, уходил замповосп, ударился лбом о что-то стальное, твердое, но даже не вскрикнул. Он вскинул подбородок так, как вскидывают его все слепые, и, выставив перед собой руки, стал ощупывать попадающиеся на пути умывальник, шторы, кровать, пока не вздрогнул от голоса.

– Вы что?! Надо было меня позвать! Я в центральном посту был!

– Ты кто?
– не узнал его Тулаев.

– Я - замполит, - по-старому обозвал себя замповосп.

– Не узнал твой голос. Богатым будешь. Я хочу... я...

– Мы только что всплыли! Уже верхний рубочный люк отдраили!

– Я хочу... наверх, - неожиданно для себя сказал Тулаев.

До этого он хотел лишь одного: убежать от голоса Ларисы, все еще стоявшего в ушах. Ограждение рубки, наверное, было самой дальней точкой, к которой он мог от нее скрыться.

– Давай я помогу, - подставил свое плечо замповосп.

Изо рта у него все так же пахло ментолом. Но теперь он казался уже ароматом мяты, и Тулаев вспомнил, что он любил в детстве мятные карамели.

Замповосп помог ему подняться на мостик. Стылый ветер сразу ожег лицо, но он не отвернулся от него. Пахло свежим снегом и табачным дымом. Потом они смешались в странный коктейль, в котором дым победил, и Тулаев понял, что он не один на мостике.

– Здравствуйте, - поприветствовал он темноту.

– А-а, добрый день, - ответила она осипшим голосом Балыкина.
– Здесь холодно. Простудитесь.

– Ничего. Зато свежий воздух, - с наслаждением вдохнул он табачный дым.

– Надо погружаться бы, - озабоченно сказал Балыкин.
– Льды близко.

По стуку ботинок по скобам вертикального трапа Тулаев узнал вахтенного офицера. Остальные, судя по из шагам по ограждению рубки, все так же упрямо носили кожаные тапочки.

– Товарищ командир, бандиты грозятся убить заложников, - с задором сообщил вахтенный офицер.

– Каких заложников?
– хрипло спросил Балыкин.

– Ну, наших, которые в реакторном отсеке.

– Какие же они заложники? Они сами пошли с террористами. Добровольно. Так и объясни этому... как его?

– Бороде, - вставил Тулаев.

– Точно - Бороде.

– Они нам не могут какую-нибудь гадость сделать?
– поинтересовался у всех сразу Тулаев.

– Могут, - голосом Балыкина ответила тьма.
– Но от этого они же сами и погибнут. Я не думаю, что они все - самоубийцы.

– Чайки?
– вскинув подбородок, спросил Тулаев.

Этот беспокойный птичий крик он уже слышал в Тюленьей губе.

Из всех воспоминаний жизни теперь ему могли пригодиться только звуки.

– Да, чайки, - ответил замповосп.
– Откуда они только берутся? До берега - сотни миль, а всплывешь - они сразу весь нос усеют. Сядут и орут. А вспугнешь - вся лодка от помета белая. Как айсберг.

Тулаев улыбнулся небу. Ему очень хотелось увидеть солнце. Он решил, что оно должно выглядеть по-другому после того, что произошло. Но ему не нужны были чужие глаза, чтобы проверить это. И он спросил вроде бы не о солнце:

– Сейчас день?

– Сейчас круглые сутки день, - напомнил замповосп.

Значит, солнце осталось тем же, удивленно подумал Тулаев. И люди остались теми же. Замповосп - маленьким, кругленьким, как новогодняя игрушка, крепышом. Балыкин - огромным, по-богатырски краснолицым. Механик бородатым, боцман...