Странница
Шрифт:
– - Что вы с ним сделали!
– - повернул священник к Мореву и его жене свое бледное и гневное лицо.
– - Вы сожгли его!
Женщина еще сильнее разрыдалась, а мужик только тяжело вздохнул.
– - Мы хотели как получше, а оно... Божья воля.
– - Людоеды!
Батюшка взволнованно потрясал своей пухлой рукой перед их лицами.
– - Доберусь я до вас, вместе со странницей! Под суд... под суд!
– - Батюшка, -- обомлел мужик, -- отец духовный! Чем же мы...
Но о. Лаврентий не стал его слушать и поспешил напутствовать больного. Страшных усилий стоило тому проглотить причастие. Последний раз от этих усилий на бледных щеках
– - Чья такая странница-то?
– - Бог весть... прохожая. У церковного старосты третью неделю она проживает, ногами вишь мается... натрутила... в Ерусалим идет.
И мужик повалился в ноги о. Лаврентию.
– - Батюшка-кормилец... не губи! Не доводи до суда... замотают!
– - Как могу такое дело оставить... человека загубили!
– - грозно сказал о. Лаврентий, -- другим наука будет.
– - Наука!
– - горько вскричал мужик. И показал на сына: -- Вот она... наука...
И опять заметался у ног священника.
– - Становой приедет... потрошить будет!
– - Встань, встань! Ничего я поделать не могу. Встань. Пока начальство дела не расследует, и отпевать не могу.
– - Батюшка!
Тут рухнула в ноги ему и баба.
– - Отец-кормилец!
– - Сказал, не могу!
– - Пожалей нас, сирот бедных...
– - Сами виноваты, сами, -- грозил на них о. Лаврентий, -- загубили человека!
– - Да, ведь, он сын, -- вскричал мужик в отчаянии, -- ништо мы...
Он встал над сыном, как бы защищая его от священника:
– - Его пожалей, не нас!
– - Нет, -- сказал о. Лаврентий, -- дела сего оставить не могу, я должен долг свой исполнить.
Так и ушел он, оставив мужика в страшном смятении. И, уходя, повторял:
– - Людоеды!
...Пробродив остаток ночи по темной зальце и едва дождавшись утра, он послал за сельским старостой и приказал ему задержать странницу и привести к нему. Он волновался и воображал себе, как напустит на эту самозваную лекарку такого жару и холоду, что она забудет в другой раз людей портить. Однако ж, когда в маленькую, полутемную столовую вошла эта странница, он как-то враз позабыл свои жестокие слова. Перед ним стояла дряхлая маленькая старушонка, высохшая, как листок березы в гербарии, несчастная, дрожащая, перепуганная. Седая голова ее тряслась так сильно, как будто она едва держалась на тонкой высохшей шее, да и вся-то старушонка, казалось, если прикрикнуть на нее построже, сейчас, тут же упадет и рассыплется на мелкие кусочки от того ужаса, который был написан на ее изборожденном столетними морщинами лице. Как вошла она, эта столетняя преступница, так и упала батюшке в ноги, бормоча хриплым басовитым старушечьим голосом.
– - Грех-то какой попутал, батюшка-кормилец... что будет головушке моей!
Упала она, да и не могла уж подняться.
Пришлось самому о. Лаврентию поднимать ее под руки и усаживать на стул.
– - Как это тебя угораздило-то, бабушка?
– - только и спросил о. Лаврентий вместо всех своих грозных речей.
– - Батюшка-кормилец... сколько народу пользовала, такого случая не бывало. Переложила, должно быть... глаза-то стары.
Самовернейшее средство, отец духовный, монахи им лечатся. Мне лаврский старец по тайности об этом средствице сообщил. И молитву дал... Божественная молитва-то, отец духовный, святая молитва-то. А вишь, я слова-то перепутала, забывчива стала, а бес-то он и того...– - Чего?
– - Хвостом в чашку помакнул, расплескал водичку-то. Стара ведь я, не вижу...
Она все тряслась мелкою дрожью, едва не падая со стула, и, избегая глядеть на священника, продолжала бормотать басовитым голосом:
– - Наивернейшее средство-то, отец духовный. А только все это он виноват... он!
– - Кто?
– - Бес!
О. Лаврентий чуть-чуть усмехнулся.
– - Так, стало быть, мне беса и под суд отдавать?
Старуха поняла это в серьез и, грозя высохшей рукой, забасила уверенно:
– - Отдай его, батюшка, отдай на суд Господу, пущай его сократит! Озорник он!
Батюшка, не желая ронять своего достоинства, вышел в другую комнату и там посмеялся. Гнев его прошел. Жалко ему было и Павла, но жалко было и странницы, и Павловых родных. Он ходил по комнате и рассуждал с собою:
– - Загубили человека... а никто не виноват. По совести, никого не могу обвинить я! Ну, а если дело возбудить? Павла не вернешь... пойдут слезы, горе... затаскают по судам... может, кого и в тюрьму запрячут. А тогда кто будет виноват?
Он подошел к зеркалу, взглянул на себя и сказал наставительно:
– - Уж тогда не бес будет виноват, о. Лаврентий! Между тем по селу уж прошли слухи, что батюшка отказывается хоронить Павла, что приедет становой потрошить его, а странницу в Сибирь сошлют. Павлова родня заволновалась. К дому собрались мужики, проникли сдержанно-гудящей толпою в кухню, приоткрыли дверь столовой. Едва батюшка снова вышел к страннице, как дверь отпахнулась, через порог упал на колени Морев, а позади него кланялись мужики и шумливо, просительно говорили:
– - Отец... пожалей сирот! Отпой!
А Морев полз к нему на коленях:
– - Не губи, кормилец! Разорят...
Батюшка строгим голосом приказал ему подняться.
– - Вот странница говорит, что во всем бес виноват, -- сказал он, -- ну, что ж... свалим всю вину на него. Вечером отпоем Павла, прикрою дело на этот раз. А только это вам, старики...
Он погрозил пальцем.
– - Наука!
Морев опять кланялся ему в ноги, уж с благодарностью, а мужики хором говорили:
Наука... известно -- што!
– ---------------------------------------------------
Первая публикация: журнал " Пробуждение " No 1 0 , 19 14 г .
Исходник здесь: Фонарь . Иллюстрированный художественно-литературный журнал .