Стылая

– Что ж, вы озвучили свои условия, а теперь послушайте мои, господин... Кстати, когда вы вступите на престол, знаете, как вас будут кликать в народе?

– Теперь я вас не понял... – чуть нахмурился Гордвин.

– Да чего тут непонятного? Вашего деда в народе звали Рябой – говорят, у него все лицо было в рытвинах после перенесенной оспы, прадеда кликали Веселым – пирушки, говорят, очень любил, а прапрадеда кликали Храбрым – ну, тут пояснения не требуются. Знаете, как будут звать вас, если вы сейчас откажетесь нести эти мешки? Возможно, Хромым – просто на одной ноге у вас будут перерезаны сухожилия под коленями.

– Что?! – рявкнул Гордвин – похоже, он не ожидал услышать ничего подобного.

– Дальше я сделаю еще пару уколов, и у вас появятся большие проблемы с рукой, да и шея будет торчать набок. Надо сказать, что после всего этого вы станете выглядеть не совсем безукоризненно для будущего владыки мира. Или вам все равно?

– Вы не посмеете!.. – прошипел Гордвин.

– Да?.. – искренне удивилась я. – И кто мне запретит? Ваш брат, которого вы ненавидите? Или инквизиция, которая считает вас грешником? Между прочим, мне вы тоже очень не нравитесь, и у меня давно чешутся руки сделать вам какую-нибудь подлянку, и сейчас для этого идеальные место и обстоятельства. Так что давайте не обострять отношения, тем более что предмет спора этого не стоит. Какие-то два дорожных мешка, про которые сильному мужчине просто смешно думать – дотащите их в два счета! Или же считайте с чистой совестью, что вы просто идете навстречу просьбам дамы.

– Я с такими дамами дела никогда не имел... – скривился принц.

– Ну, в жизни всякое бывает, и дама даме рознь... – развела я руками. – Итак, мы с вами договорились?

– А почему бы и нет?.. – неохотно процедил принц, который к тому времени правильно оценил ситуацию. – Но и вы должны помнить, что я обид не прощаю, а к вам у меня накопился уже более чем приличный счет!

– Сочтемся... – я махнула рукой. – Только вначале давайте вернемся на родину...

Когда мы вновь двинулись в путь, то Якуб почти что тащил Павлена, перекинув его руку через свою шею, а я примерно так же тянула отца Витора. Отец Арн передвигался сам, но было понятно, что это стоит ему невероятных усилий. Гордвин плелся с непроницаемым видом, сгибаясь под тяжестью тяжелых мешков, а Коннел шел впереди отряда. Сейчас наш проводник был единственным человеком, кто мог нас вывести отсюда, а также защитить в случае опасности.

Как и следовало ожидать, в нескольких местах дорога исчезла – после землетрясения ее засыпало камнями и глыбами, так что нам приходилось каким-то образом обходить эти места, тратить дополнительные силы. По счастью, нам не попадались никакие звери – видимо, еще не вернулись в эти места, и даже фадермусы не кружили в воздухе.

Весь этот путь остался у меня в памяти одной невероятно тяжелой дорогой, бесконечной, выматывающей силы. Пусть отец Витор весил не так много, но, тем не менее, он был взрослым мужчиной, и этим все сказано. Пот заливал глаза, бешено стучало сердце, ноги были как деревянные, страшно хотелось пить... Через какое-то время я перестала различать дорогу – только холмы, скалы, камни, редкие пятна зелени и снова холмы... Затем какой-то кусок пути просто напрочь выпал у меня из памяти, и я внезапно осознала, что мы вброд переходим какой-то ручей, и в то же мгновение до моего слуха донесся звук колокола, который в тот момент показался мне небесной музыкой.

Оглянулась, боясь поверить в услышанное. Оказывается, мы только что преодолели Птичью Гряду, и сейчас переходим ручей, за которым находится огромное поле, а вдалеке незыблемой крепостью стоит монастырь. Не знаю, увидели нас монахи, или нет, но звон колокола словно пробудил в нас новые силы. Сжав зубы, мы шли по почти заросшей дороге к монастырю, и этот путь показался мне едва ли не более сложным и долгим, чем дорога через горы. Ну, и, как оказалось, для меня едва ли не самым большим счастьем был тот момент, когда я переступила монастырские ворота...

Просто-таки упав на аккуратную дорожку в монастырском дворике, я думала только одно: надеюсь, все наши неприятности остались позади...

Глава 14

На следующий день мы собирались уходить из монастыря, хотя, говоря по совести, нам бы не помешало отдохнуть в этом тихом и спокойном месте еще хотя бы денек-другой. Что ни говори, но путь с Птичьей Гряды вымотал каждого из нас целиком и полностью. Казалось бы, сил и здоровья у меня должно быть в избытке – все же ворочать тяжести я привыкла с детства, так сказать, тренировки были постоянными. Однако даже после того, когда я на своих складах помогала разгружать телеги с товаром (увы, но грузчиков там частенько не хватало) – даже тогда я так не уставала.

Надо сказать, что первоначально все мы, и верно, хотели задержаться в монастыре на пару-тройку дней – все же надо хоть немного набраться сил перед обратной дорогой, тем более что наши святые отцы вкупе с господином инквизитором не в состоянии даже самостоятельно подняться на ноги. Остальные чувствовали себя немногим лучше – поход по горам дался нам тяжело, и потому казалось вполне естественным дать себе небольшой отдых. Увы, все наши намерения остались неосуществленными, и все по вине принца Гордвина, чтоб его!..

Что тогда произошло в точности на монастырском дворе – это я знаю лишь со слов Коннела. Дело в том, что небольшой временной отрезок у меня просто-таки выпал из памяти, вернее, я его просто не могу вспомнить, потому как воспринимала все происходящее вокруг меня словно некий шум, не доходящий до моего сознания. Почему это произошло?

Дело в том, что вчера, едва ли не в тот самый миг, когда я, по-прежнему просто-таки таща на себе отца Витора, переступила ворота, ведущие на монастырский двор, то в прямом смысле этого слова рухнула на землю, словно подкошенная. Сознания я не теряла, просто лежала возле высокой каменной стены, наслаждаясь неподвижностью и покоем, а также тем, что больше не надо вставать на ноги и вновь куда-то идти, вернее, брести, стиснув зубы. Конечно, в этот момент блаженного отдыха я слышала неподалеку какой-то шум и ругань, но не придала этому внимания, радуясь уже тому, что меня никто не беспокоит.

Как позже выяснилось, радовалась я напрасно. Оказывается, принц Гордвин наотрез отказался заходить на территорию монастыря, и даже более того – едва ли не кинулся прочь, бросив на землю те мешки, что тащил на спине. Хорошо, что Коннел вовремя успел повалить на землю этого парня, сбившегося с праведного пути. Хотя монахам все же удалось втащить опального принца на монастырский двор, было понятно, что здесь, в святой обители, он чувствует себя паршиво. Молодого человека била крупная дрожь, он кричал, что ему здесь душно и тяжело, от колокольного звона его просто-таки корежило, а еще Гордвин по-прежнему рвался убежать отсюда. Дело кончилось тем, что принца, орущего дурным голосом, монахи едва ли не волоком оттащили в одну из келий – там было устроено нечто вроде карцера для провинившихся, и потому запор на дверях находился не внутри, а снаружи, то бишь удрать из монастыря Гордвин не мог при всем своем желании. Павлен предупредил монахов, что тот ошейник, что находится на шее принца, снимать никак нельзя, как бы молодой человек не просил об этом окружающих – мол, пока что этот ошейник сдерживает самые темные наклонности этого человека, но если его снять, то последствия могут быть непредсказуемыми. А еще Павлен просил монахов не задавать вопросов о том, кем является этот человек – мол, вам, праведникам, надо знать не обо всем, но считайте, что это великий грешник... Самое интересное в том, что монахи его послушались. Сейчас принц находился все в том же карцере, лишь иногда оттуда доносились нечто похожее на подвывание – судя по всему, Гордвину в его нынешнем состоянии находиться в святом месте было невыносимо тяжело. Н-да, вот что бывает с теми, кто безоглядно позволяет увлечь свою душу темным силам...

Что касается всех остальных, то здесь все тоже было далеко не так просто. Святым отцам и инквизитору монахи помогли добраться до келий, в которых те останавливались раньше, а мы трое, те, кто все же был в состоянии держаться на ногах, худо-бедно, но до своих келий добрели сами. Не знаю, что делали Коннел с Якубом, но я, немного передохнув, даже не пошла, а поплелась на задний двор, набрала нам пару ведер воды, потом прихватила старую бадейку, и, как смогла, помылась в своей келье. Трудно сказать, сколько с меня сошло грязи, но понятно, что немало. Еще радовало то, что я предусмотрительно прихватила с собой в дорогу запасную одежду, которую, правда, с собой на Птичью Гряду брать не стала – зачем тащить лишнюю тяжесть, если все одно будем возвращаться этим же путем, через монастырь? Зато сейчас, после того как я помылась и переоделась в чистое, мне сразу стало легче, и даже усталость словно отступила.

Убирая в свой дорожный мешок свою насквозь пропыленную и пропахшую потом одежду, почувствовала, что у меня от стыда горят щеки. Между прочим, было из-за чего: до монастыря мы сумели добраться только во второй половине дня, и все то время, пока мы шли сюда, я тащила отца Витора едва ли не на себе, перекинув его руку через свою шею. Святые Небеса, как же, наверное, от меня все это время несло потом и застарелой грязью!.. Стыдобушка! Что теперь обо мне думает отец Витор? Да чего там предполагать, и так ясно, что ничего хорошего... Сейчас хоть на глаза парню не показывайся! Пожалуй, пока что мне не стоит к нему и близко подходить – так на душе спокойнее, да и в глаза отцу Витору смотреть стыдно! Наверняка он теперь считает меня замарашкой, которая не в состоянии следить за собой...