Судить буду я

– Ассалам алейкум, Сухроб-ака, с приездом, с возвращени­ем в наши края, – обняв его, приветствовал гостя погрузневший и поседевший Ибрагим. Говорят, после ареста хана Акмаля у него было много неприятностей и с земляками, и с властями, даже содержали несколько месяцев под стражей в Ташкенте. Пытались дознаться, где же хан Акмаль спрятал свои миллио­ны, но верный вассал выдержал многочасовые ночные допросы, и вот вроде на его улице сегодня праздник, вернулся из тюрьмы один из влиятельнейших друзей Аксая, и сам хозяин вот-вот должен объявиться.

– Выглядите вы прекрасно! – с восхищением сказал, огля­дывая гостя, Ибрагим, – я ведь знаю, что вам довелось испы­тать в «Матросской Тишине», даже того, что на мою долю выпало, могу пожелать лишь врагу.

– Спасибо! – с волнением ответил Сухроб Ахмедович и вдруг понял, что копившаяся несколько лет злоба на Ибраги­ма за избиение в краснознаменной комнате пропала навсегда, а Ибрагим, столько лет боявшийся этой встречи, тоже почув­ствовал, что прощен, и оттого еще раз сгреб гостя в свои могучие объятия. Разговаривая с Ибрагимом, он невольно ловил себя на мысли, что поглядывает за спину собеседника, на веранду, не распахнется ли еще раз дверь и не появится ли сам Сабир-бобо, хозяин великолепной усадьбы.

Но Ибрагим, хотя и был взволнован встречей, а главное своим прощением, все же заметил этот взгляд, уловил желание гостя скорее увидеться с хозяином и, глянув на часы, очень тактично сказал, помня, что Сухроб Ахмедович человек крайне обидчивый:

– Хозяин ждет, и с нетерпением, но сейчас час молитвы, это время принадлежит только Аллаху, нет таких дел на земле, ради которых следует прерывать утренний намаз.

– Извините, я не учел это обстоятельство, хотя должен был догадаться, мы с Исматом по дороге заезжали в мечеть, – сказал, как бы оправдываясь, Сенатор, но в душе он обрадовался объяснению, ибо начинал нервничать, думая, что его опять начинают выдерживать в предбаннике, как в прошлый раз.

– Пиалушку чая с дороги? – предложил Исмат и показал рукой в направлении одной из шатрообразных беседок.

К ней втроем и двинулись. Пол беседки устилали ковры с разбросанными поверх яркими курпача и подушками, а посере­дине высился низкий столик хан-тахта, по запаху горячих лепешек чувствовалось, что накрыли за несколько минут до их приезда. Гостю предложили почетное место, и вновь, как и че­тыре года назад, за утренним чаем они оказались в прежнем составе. Ибрагим напомнил о той давней встрече и даже достал из кармана пиджака визитную карточку, которую некогда Сена­тор вручил им обоим. Опять ели горячие лепешки с джиззой, присыпанные слабым красным перцем, макая их то в густую домашнюю сметану, то в молодой горный мед с личных пасек Сабира-бобо, снова он восхищался вкусом чая, и вновь ему напоминали о воде из Чаткальских родников. В общем, опять легкий, светский разговор ни о чем: ни о хане Акмале, томящемся в подвалах Лубянки, ни о самом Сенаторе, только освободив­шемся из тюрьмы, ни даже о Сабире-бобо – сотрапезники, как и в первый раз, показывали поразительную выдержку, такт, считая, что только важный гость вправе затронуть серьезную тему. «Да, выучка у людей хана Акмаля отменная, не испорти­лась даже в перестройку, они не настаивали на плюрализме мнений», – с улыбкой подумал гость.

Вдруг среди вялотекущего разговора о достоинствах таш­кентских и наманганских лепешек они услышали что-то наподо­бие гонга, только звук был чуть мягче, мелодичнее. Оба сотра­пезника как-то сразу подобрались и чуть ли не в один голос объявили:

– Ходжа закончил молитву, и он ждет вас.

Сухроб Ахмедович рассчитывал, что они направятся к дому, а получилось наоборот, они пошли в глубь сада, и тут гость увидел широкий и полноводный арык. Беседка, сплошь увитая ярко цветущими розами, в которой их ждал Сабир-бобо, стояла на сваях прямо над водой. Доведя гостя до высокого крыльца беседки, устланного потертой ковровой дорожкой, сопровождающие молча, жестами, велели подняться, а сами, развер­нувшись, заскрипели сапогами по асфальтовой тропинке к дому.

Шатрообразная беседка, стоящая над широким арыком, про­бивалась утренними лучами солнца и свежим ветерком с по­верхности быстротекущей горной воды, оттого в ней оказалось светло и прохладно. И, только переступив порог, он увидел сидящего в углу человека, задумчиво перебиравшего четки, рядом невысокая подставка на манер музыкального пюпитра из резного красного дерева, на ней раскрытая старинная книга с пожелтевшими пергаментными листами, косо пересеченная широкой шелковой закладкой. «Коран», – подумал Сенатор и не ошибся. Старик, услышав слабо скрипнувшую половицу, отрешенно поднял голову, но, увидев гостя, улыбнулся и легко поднялся.

– Салам алейкум, сынок, с приездом, с возвращением на свободу, – приветствовал духовный наставник, обнимая и по­хлопывая гостя по плечу. Не по возрасту молодой, приятный голос с властными нотками как бы не вязался с худощавым, тихим на вид благообразным старцем. Но Сухроб Ахмедович тут же нашел объяснение этому раздвоению образа – он впервые слышал его речь. В прошлый раз до самого отъезда он был уверен, что безмолвный служка – глухонемой. Старик то отпу­скал гостя из своих объятий, то снова крепко прижимал к груди, и Сенатор, ощущая взволнованность Сабира-бобо, не прерывал долгой традиционной церемонии.

Старика так близко, рядом, он видел впервые. Как и в прош­лый раз, одет он был только в белое. Но сейчас он понял, что белое белому рознь. Прижимаясь лицом к груди старика, он чувствовал приятную прохладу очень дорогой одежды, ее запах, фактуру. Как человек неравнодушный к своему гардеробу, Се­натор оценил это сразу, понял, что и в строгой, аскетичной на вид одежде есть свой шарм. По традиции расспрашивая гостя о житье-бытье, семье-детях, хозяин жестом пригласил к столу, к такой же низкой хан-тахте, за которой он только что пил чай с Исматом и Ибрагимом. Столик стоял у него за спиной, и он не увидел его при входе, теперь, усаживаясь на мягкие верблюжьи курпачи, он успел внимательнее рассмотреть шатер-беседку. Чувствовалось, что она хорошо обжита и что хозяин тут часто проводит время, он даже увидел вдалеке, у подставки для Корана, японский радиотелефон «Сони», точно такой он таскал дома за собой в ванную и во двор.

Продолжая автоматически отвечать на традиционные вопро­сы общего характера, гость внимательно разглядывал собесед­ника, замечая все новые и новые изменения в нем со дня последней встречи, когда именно он, Сабир-бобо, внес в столо­вую охотничьего дома в горах чемодан с деньгами и жилет из кевлара в подарок Шубарину. Старик как-то помолодел, посвежел, держался с таким естественным достоинством, что ему позавидовали бы многие власть имущие люди. Отчего такая глубокая метаморфоза произошла с человеком, задумался Се­натор, и тут же нашел ответ, ибо взгляд его случайно упал на зеленую чалму, видимо, снятую на время молитвы. Да, два хаджа подряд в Мекку уже прочно наложили отпечаток на духовного наставника хана Акмаля, и прежде державшегося независимо, с гордыней. На пороге бесшумной тенью появилась девушка с подносом, оставив чайник на хан-тахте, молча удали­лась, и Сухроб Ахмедович, принимая из рук старика пиалу с чаем, сказал:

– Я должен вас поздравить, в вашей жизни за это время произошли большие и важные изменения. Вам удалось выпол­нить самую желанную мечту каждого мусульманина – посетить святые места пророка Мухаммада, Мекку и Медину, и коснуться лбом черного камня Кааба. А сделать это дважды удается и вовсе немногим, поистине святым людям, и я счастлив, что беседую с таким человеком. По дороге сюда я остановился возле вашей мечети. Прекрасная мечеть – вы оставляете еди­новерцам достойный след на земле, и наши потомки даже через десятки, сотни лет будут чтить вас, ваше имя как основополож­ника дивного храма. Построить мечеть в смутное время – это подвиг. Нынче все думают о животе, о дне насущном, а вы – о душе, я восхищаюсь и преклоняюсь перед вами…

Произнося взволнованную тираду, Сенатор наблюдал за ре­акцией старика и понял, что Исмат не обманул. Бальзамом, музыкой звучали для старика слова: «ваша мечеть», «ваш храм». Для начала он нашел верный тон беседы. И быстро объяснилось, отчего Сабир-бобо затребовал его в Аксай в при­казном порядке. Мудрый старик, видимо, заметил, что гость все-таки обеспокоен поспешным вызовом, хотя старался и не подавать вида, поэтому, выслушав восторги по поводу архитек­турной удачи и выбора места строительства мечети, сказал: