Судить буду я

Сенатор понимал: чем больший круг людей он убедит в опаснос­ти, исходящей от Шубарина, тем легче ему будет бороться с ним, а Миршаб пока обладал и официальной властью, ее обычно ис­пользуют в борьбе с личными врагами. Вдвоем с Миршабом ему хотелось придумать повод, чтобы сразу рассорить выходящего из тюрьмы хана Акмаля с Шубариным, и потому он мысленно благо­дарил Сабира-бобо за то, что тот заставил его поехать в Москву. Выходило, что он единственный печется об опальном хане, а люди, изведавшие тюремные нары, ох как придают значение даже малей­шему вниманию, и наоборот, любое равнодушие возводят до таких высот!

Но из чайханы уезжать не хотелось, хотя время и поторапли­вало, и он вдруг понял, отчего не спешит к Миршабу, к своему закадычному дружку со школьной скамьи, компаньону и подруч­ному. Да, ему льстило, что называют их «сиамскими близнецами», верят в их дружбу, в преданность ему Миршаба. Но после раз­говора с Шубариным в банке он вспомнил фразу из какого-то американского боевика: «из беды выбираются в одиночку», или «каждый спасается сам», что-то в этом роде, очень похоже на знаменитую фразу О. Генри: «Боливар двоих не выдержит». Во всех планах, что промелькнули в голове тут, на айване махаллинской чайханы, присутствовал вариант только его спасения, ставка делалась на его благополучие, свободу, карьеру – и он честно признался себе в этом. Хотя знал, что для Камалова они с Мир­шабом идут в одной связке, ведь прокурор наверняка догадывался, кто стоит за смертью Артема Парсегяна, главного свидетеля против него самого, да и для Шубарина они единое целое, оттого тот потребовал, чтобы пришли вдвоем с Миршабом на покаяние через десять дней и вернули бумаги. Собираясь на встречу со своим другом, он знал, что ради спасения жизни, политической карьеры он не остановится ни перед чем, и если надо будет, пожертвует и Миршабом – больше в тюрьму ему не хотелось.

Откровения в отношении Миршаба, с которым он мысленно распрощался, открыли как бы второе дыхание его фантазии, рас­крепостили сознание, где и без того не было ни моральных, ни нравственных табу, тормозов вообще. Он вспомнил, как среагиро­вал на сообщение Газанфара о Шубарине после своей удачной поездки в Аксай к Сабиру-бобо. Тогда он решил: если каким-то образом обнаружится связь Шубарина с прокурором Камаловым, который помог освободить Гвидо Лежаву, то он постарается непременно стравить человека, выкравшего американца, с Япон­цем. Сегодня после неприятной беседы с глазу на глаз с Шубари­ным отпала необходимость в подтверждении такой связи, время и обстоятельства уже развели их по разные стороны баррикад, а значит, он должен найти убедительный повод для Талиба или людей, стоящих над ним, поквитаться с Шубариным. И он вновь пожалел, что Талиба нет в Ташкенте. Но отрабатывая эту версию подробно, он резонно подумал: а с чем бы я к Талибу пошел? У них ведь с Шубариным могли быть финансовые интересы, которых он никогда не сможет решить со мной, у меня ведь нет за спиной могущественного банка. Тут, желая заполучить союзника, следовало действовать осторожно и наверняка – он мог в лице Талиба обрести и врага. Значит, все упиралось не только в Газанфара, которому он поручил выведать, почему Талиб встречался с Шубариным и почему он выкрал его гостя на презентации в «Лидо», но и в прокрустово ложе десяти дней, определенных Японцем. Вряд ли он сможет действовать быстро и оперативно за гранью отпущенного срока, когда Шубарин натравит на него многих власть имущих людей и уголовников. И он порадовался, что среди бумаг нет компромата на Талиба Султанова, иначе контакт был бы невозможен ни при каких обсто­ятельствах.

А может, следует настропалить Талиба и против прокурора Камалова? – пришла неожиданно дерзкая мысль. Ведь это он подсказал Шубарину, кто выкрал Гвидо Лежаву, и даже назвал адрес, где тот содержится. Хорошо бы руками Талиба расправить­ся со своими врагами, подумал Сенатор, пытаясь шире развить тему, и вдруг нашел применение Талибу при любом раскладе, даже если и не войдет с ним в сговор.

Вот уж обрадуется моей идее Миршаб, возликовал Сенатор. Миршаб после трех неудачных попыток покушения на жизнь про­курора Камалова остро переживал провалы и искал новых стре­лочников, на которых можно было бы переложить очередное покушение. Турки-месхетинцы, чьи следы якобы остались на месте преступления, уже не казались убедительными и не принимались всерьез. И вот на такую роль Талиб, которого он еще и в глаза не видел и на чью помощь рассчитывал в борьбе с Шубариным и с Камаловым, вполне подходил – достойная фигура, авторитет­ная. Тут нужную версию и варианты отработать нетрудно при их с Миршабом опыте следственной и прокурорской работы, мог помочь и Газанфар. И если уж выпадет самому сводить счеты с Ферганцем, а не исключался и этот вариант, то ему нетрудно будет запутать свой след, как случилось во время ограбления прокуратуры, когда он организовал похищение кейса Шубарина с секретными документами и направил внимание следствия на Ростов из-за татуированного взломщика по кличке Кощей.

– Ай да Сухроб! Молодец! – похвалил себя Сенатор и в хоро­шем настроении поехал к Миршабу в Верховный суд. Мысль о том, что он готов предать его, как и Талиба, уже улеглась где-то в глубинах памяти до подходящего случая.

С Миршабом он пробыл до самого трапа самолета, они многое обсудили и даже наметили несколько вариантов, как рассорить хана Акмаля с их бывшим патроном Шубариным, но каждый из планов годился лишь при удобном случае и при определенном настроении аксайского Креза, они хорошо знали его нрав. В одном решении они оказались едины: не идти на покаяние к Артуру Александровичу и не признаваться в том, что вскрыли кейс и сняли копии с его сверхсекретнейших документов. Это признание рано или поздно могло стать чьим-то достоянием, кроме Шубарина, и на их авторитете можно было бы поставить крест. А пока оставался шанс избавиться и от Камалова, и от Шубарина.

Одним убийством больше, одним меньше, срок один – как говаривал иногда их подельщик покойный Артем Парсегян. С тем Сенатор и отбыл в Москву – освобождать хана Ахмаля из подвалов Лубянки.

Покинув дом прокурора Камалова почти на рассвете, Шубарин вернулся в свой особняк в старом городе, но укладываться спать не стал, хотя отдохнуть не мешало. Он прямиком направился в кры­тый бассейн, примыкавший к его знаменитому саду, и с наслажде­нием поплавал, то и дело возвращаясь мыслями к полуночной встрече на Дархане. Позади была бессонная ночь, впереди трудный день, но усталости не чувствовал, наоборот, ощущал прилив сил. Теперь он знал причину этого подъема, наконец-то он определился и тут же приобрел так необходимое душевное равновесие. Радо­вало и то, что его непростые решения были поняты и одобрены, а ведь могло быть и иначе, наверху нечасто встречаются самосто­ятельные люди. После плавания он принял контрастный душ и, стараясь не разбудить домашних, поднялся к себе, в рабочий кабинет на втором этаже. Изящная итальянская кофеварка, с кото­рой он не расставался и в командировках, стояла на сервировочном столике рядом с письменным столом, и он стал готовить себе большую чашку кофе с пенкой. Пока готовился кофе, он мысленно обдумывал послание на имя шефа службы безопасности республи­ки генерала Саматова и генерального прокурора. Набирая текст на компьютере, он работал долго, часа два, пока снизу не позвали к завтраку. В это время он загонял готовый материал в память «IBM», а два экземпляра хорошо отпечатанного текста на шести страницах уже были тщательно вычитаны и подписаны.

После разговора с прокурором Камаловым Шубарин понял, что встречи с генералом Саматовым ему не избежать. Дело, которое они затевали, было не только государственного масштаба, а ско­рее международного. Если в случае с деньгами преступного мира у органов имелся какой-то опыт, впрочем, до сих пор только теоретический, но по которому всегда можно было получить кон­сультацию, хотя бы в «Интерполе», где, оказывается, некогда стажировался Ферганец, то во втором случае, с партийными день­гами, придется работать впервые, вслепую, отрабатывая детали в ходе операции. И тут, конечно, прокурор Камалов прав: следует иметь за спиной мозговой центр, состоящий из специалистов, которыми бывшее КГБ располагает с избытком, они-то и вырабо­тают и стратегию, и тактику. Разговор с прокурором пошел на пользу, он увидел затеянное как бы со стороны, а точнее как в галографии – объемно и насквозь, и понял, что одному ему не справиться. Действовать на два фронта без страховки – чистый авантюризм, впрочем, он это понимал, оттого и настоял на встре­че с Камаловым. Идея насчет специалистов по борьбе с отмыванием преступно нажитых за рубежом денег, которую предложил Ферганец, конечно, разумная, о такой поддержке он и мечтать не смел. И семью спрятать где-нибудь в Европе на время, пока не утихнут страсти, без Саматова тоже будет нелегко. Поэтому пись­мо оказалось столь подробным, с планами, с выкладками, чтобы можно было сразу, не теряя времени, подключить специалистов к операции, ведь день отлета на юбилей в Милан приближался.

Два письма в одном конверте оказались в почтовом ящике у входа в прокуратуру республики к началу рабочего дня, и Татья­на Шилова, предупрежденная Камаловым, внесла их к нему сразу после утреннего совещания, объявленного накануне. Принимая пакет, прокурор спросил:

– А как у вас отношения с Газанфаром?

Получив ответ, он сказал:

– Возможно, на днях появится необходимость передать ему кое-что важное, пожалуйста, будьте готовы… – И после паузы добавил: – От этой информации очень многое зависит, и даже жизнь дорогого, близкого мне по духу человека, я думаю, у вас будет возможность познакомиться с ним…

После ухода Татьяны Камалов вскрыл конверт, достал адресо­ванное ему письмо и внимательно прочитал; все было написано толково, гораздо шире, чем вчера было сообщено при личной встрече. И сегодня, знакомясь с планами, изложенными на бумаге, Камалов понял и по-настоящему оценил масштабность и опас­ность предстоящей операции, хотя ночью тоже осознавал, чем может обернуться каждая неудача, срыв на любом этапе, и прежде всего для его исполнителя – Шубарина, потому что затеваемое в обоих случаях было его сольным номером, его моноспектаклем, театром одного актера, бенефисом, и за провал он платил бы только одним – жизнью. Прокурор машинально поднял трубку и вместо генерала Саматова набрал номер полковника Джураева, хотя еще минуту назад это не входило в его планы. Начальник уголовного розыска республики находился на месте, и он тепло поприветствовал своего друга. В последние дни они не виделись, и Джураев не знал о неожиданной встрече прокурора с банкиром.

– А вы оказались правы, – перешел быстро к делу Ферганец, – когда накануне презентации по случаю открытия банка «Шарк» предсказали, что вокруг этого лакомого кусочка еще разгорятся страсти.

– Что, еще кого-нибудь выкрали у Японца? – спросил полков­ник в упор.

– Нет, пока все на месте. И чтобы этого не случилось, я попро­шу вас в ближайшие два-три дня подобрать четырех толковых ребят. Двоих – хорошо знающих уголовный элемент по части разбоя, грабежей, рэкета, а двоих других – хорошо ориентиру­ющихся в мире мошенников, аферистов, картежников, кидал. Я пришлю официальное письмо секретного характера, и мы ко­мандируем их на полгода поработать в «Шарк», а с Шубариным я договорюсь, чтобы он взял их в штат, они будут дежурить по двое, посменно. Задача ребят на первое время ясна, а возникнет ситуация – скоординируем цели. Я сейчас ни о чем конкретном не могу сказать, но после встречи с генералом Саматовым, которая наверняка состоится сегодня-завтра, карусель, я думаю, закрутит­ся…

– Что, обыкновенный банк может заинтересовать и ведомство Бахтияра Саматова? – удивился полковник.

– Обыкновенный? Не скажите. Вы забываете, кто его хозяин, не вы ли мне говорили о нем как о незаурядном человеке, финансовом гении? Тут глобальные масштабы, если сказать одним сло­вом.

– Значит, мы поступили верно, когда помогли Японцу в труд­ную минуту? – спросил полковник напоследок, пытаясь уяснить для себя главное.

– Да, конечно. Оттого и новая просьба: отобрать лучших из лучших, работа в банке предстоит тонкая…