Свечи

Он посмотрел на него:

– Тогда не всё потеряно. Где стыд, там уже свет.

Он не лечил. Он держал за руку. Когда человек умирал – он просто сидел рядом. Не молился вслух. Только дышал рядом. Чтобы не один. Чтобы хоть кто-то знал: смерть – не всё.

Был один мальчишка. С носом облупленным, с глазами как у щенка после бури. Пришёл босой, с коробкой из-под гвоздей в руках.

– А Бог где? – спросил.

– В каше. В тебе. В том, что ты ещё не воруешь.

Мальчишка задумался. Потом сел, налил себе полкружки. Ел, как взрослый – без радости, но с достоинством.

– А ты молишься, батюшка? – спросил кто-то в конце недели.

– Нет. Я грею воду. Молитва – потом.

– А за нас?

– Я – не за вас. Я – рядом. За вас только вы.

Иногда он выходил на улицу. Садился на камень, как на постамент. Костыли в землю, глаза в небо.

– Жизнь, – говорил он, – это не когда ходишь. Это когда стоишь за другого. Даже если сам не стоишь.

– Ты святой, что ли? – крикнули ему однажды.

– Нет. Я просто не умер.

Один из раненых подошёл, присел. Смотрел, как тот молчит. Потом сказал:

– Я убил. Троих. Не в бою. Просто – чтобы не делили со мной консервы. Что с этим делать?

– Скажи Богу. Я – не суд. Я – костыль между тобой и небом.

Тот заплакал. Тихо, как скрип двери. Слезы впитывались в землю. Земля была сухая. Но приняла.

На третий месяц пришли новые. Кавказцы в чёрных повязках. С каменными лицами. Сели, ели, молчали. Один сказал:

– Мы сожгли деревню. Всю. Потому что крысы были. В людях.

Он ничего не ответил. Только положил хлеб и поставил чашку. В чашке был суп. В супе – соль. А в соли – его боль.

– Ешь, – сказал он. – И запомни вкус.

Были и свои. С простыми лицами. С руками, искалеченными не войной, а трудом. Те, кто шили одеяла из старых мешков. Кто варили кашу. Кто молча клали хлеб в карманы другим. Эти были его евангелием.

В один вечер, когда не было света, и только свеча жила на столе, он сказал им:

– Мы не храм. Мы – живые стены. Каждый, кто простил, стал кирпичом. Каждый, кто поделился, стал раствором. Мы строим собор без крыши. Но с Богом – в каждом.

Они молчали. Но свеча дрожала от чего-то большего, чем ветер.

– А ты не боишься? – спросил кто-то из мародёров. – Что убьют тебя? За доброту.

– Нет. Бояться – когда один. А я – с вами. Даже если вы не со мной.

– Ты глупый, батя.

– Я – упрямый. Как Христос, когда ноги мыл предателю.

+

4. Письма и спасение

Он писал безадресно. Как брошенный в сумерки крик – тому, кто ещё держится за край, не падает, хотя пальцы – в кровь, а под ногами – тьма.

Писал на обрывках, на грязных листках, даже на бересте, если бумаги не было. Чернилами был нагар, слёзы, кровь.

“Ты, кто читает, знай: я тебя не знаю, но я молюсь за тебя. Молюсь не словами, а руками, что ещё держат ложку. Сердцем, что ещё стучит. Душой, что не продана”.

Письма уходили в сумках волонтёров, в разгрузках ополченцев, в потёртых библиотеках полевых госпиталей. Они не звали к победе. Они звали к человечности.

Он знал, что это уже война не за землю. Это за душу. За то, чтобы человек остался человеком, даже если он в дерьме, с автоматом, с куском мёртвого товарища в подсознании.

“Ты не обязан быть героем. Будь человеком. Этого уже хватит”.

В один серый день ему принесли мешок. Тело. Молодое, почти детское. 20 лет. Пробитая грудь. В рюкзаке – письмо. Его письмо.

“Сын мой, даже если мир рушится, ты не переставай быть человеком. Убить может каждый. Но накормить – только сильный. Прости, если не успел. Вечно твой – П.”

Он долго смотрел на это письмо. Оно было мятое, промокшее, с отпечатками пальцев, как молитва, которую держали, сжимали, с которой умирали. Не заплакал. Просто пошёл и вырыл для него яму. Молча. Потом сел у огня. Смотрел в пламя, как в икону без лика.

– Не успел, – прошептал. – Значит, следующему.

Он знал: война продолжится. Без смысла. Без логики. Без победителей. Здесь победа – это когда не сошёл с ума. Когда не стал хуже зверя. Когда не предал самого себя.

Иногда он приходил в окопы. Там его звали то батюшкой, то стариком, то просто – “эй, человек”. Он не обижался. Он был не выше и не ниже. Он был рядом. Его задача – не читать проповеди, а дожить до утра с тем, у кого дрожат руки от страха. Помолчать с тем, у кого на совести – вчерашний расстрел. Постоять у костра и сказать:

– Живой? Значит, всё ещё можно.

Некоторые плевали. Улыбались криво. Но глаза у них менялись. Глаза – не врут. Там рождалось что-то. Ещё не вера. Но – надежда.

В один вечер он встретил двоих. Один – старше, пьяный, с глазами, как сожжённая бумага. Второй – мальчишка, тихий, руки в крови.

– Ты чего дрожишь? – спросил он.

– Я… я того… не хотел.

– Знаю. Никто не хочет. Только потом живём с этим.

Поставил перед ним банку тушёнки.

– Поешь. Потом говори.

Тот ел, как зверёныш. А потом заговорил. Про то, как убил, как украл. Как не спал три дня. Как матерей убитых вспоминал. Он слушал. Не перебивал.

– А теперь – иди. И найди, кому помочь. Найди бабку, что воды не может принести. Найди раненого. Найди собаку. И сделай для них хоть что-то.

– А Бог простит?

– Если ты сам себя простишь. Он – простит.

Это и был его закон. Не судить. Не оправдывать. А указать трещину, куда может войти свет.

Ночами он писал дальше.

“Если ты читаешь это и думаешь, что ты один – ты ошибаешься. Я с тобой. Бог с тобой. Ты не мразь, если ты это читаешь. Мрази не читают. Они жрут. А ты – ищешь. А это уже путь”.

Он не знал, сколько из этих писем были выброшены, сколько сожжены, сколько оставлены на дне окопа, пропитанные потом. Но одно письмо, если оно сработает – уже победа.

Когда настапили, и пошли танки, и земля задрожала, он вышел на дорогу. Взял табличку. Написал углём:

“Здесь можно отдохнуть. Здесь человек – не враг”.