Сверстники

Миновал праздник; теперь Мидори перестала ходить в школу: грязь-то со лба смыть легко, а вот как отмоешься от позора? она всей душой чувствовала горечь, досада ее разбирала; в классе все они сидели рядом ровными рядами - и те, кто жил в передних кварталах, и ребята из боковых улиц, - казалось, им деваться некуда, только дружить, но странным образом раскол длился день за днем, словно его поддерживала чья-то злая воля; он повел себя трусливо по отношению к нашей девочке, его гадкий трусливый поступок в тот праздничный вечер, все понимали: болван Тёкити никогда бы не посмел без поддержки Нобу затеять драку, это в передних кварталах он мог бесчинствовать; перед людьми Нобу притворялся образованным, послушным, но загляни в его темную душонку: Фудзимото - истинный кукловод, мастер дергать кукол за ниточки; пускай он отличный ученик, лучше, чем она, Мидори, пускай он молодой хозяин из храма Рюгэдзи, но Мидори из Дай-кокуя никогда ни у кого и листком бумаги не одолжилась, чтобы ее голытьбой обзывать, нужно еще посмотреть, какие такие в храме Рюгэдзи влиятельные прихожане? вот ее сестрица три года состояла в близких отношениях с самим досточтимым Кава из банка, среди ее друзей - почтенный Ёнэ из квартала Кабуто, а господин Коротышка, депутат парламента! так и вовсе изволил обещать, что выкупит сестру и женится, очень уж она ему нравилась, только она сама не захотела за него, вот у них и не сладилось, а ведь он еще какое высокое положение занимал, это и сестрицына хозяйка говорила, что, не веришь?
– сам спроси! «вишенный дом» 23 Дайкоку, не живи там Омаки, вообще бы во мрак погрузился; хозяин к нам - к отцу, матери, ко мне - со всем уважением: как-то я в волан играла, ракеткой взмахнула и с грохотом прямо в вазу попала и фарфоровую статуэтку Дайкоку - Божества счастья, что в нише стояла и которой весьма дорожили, расколотила, - что за незадача! хозяин в соседней комнате как раз сакэ попивал, так он только и сказал: «Экая ты криворукая, Ми-дори», - а будь на моем месте кто другой, не миновать бы скандала, служанки прямо обзавидова-лись, - а все потому, что у меня такая сестра, хотя я сама только за домом присматриваю, но все-таки я сестра той самой Омаки из Дайкоку и вовсе не должна терпеть оскорбления от какого-то Тёкити; а сынок настоятеля из Рюгэдзи еще ох как пожалеет, что надо мной измывался, - после этих событий она совсем потеряла интерес к школе, уж очень ее гордая душа была уязвлена; сама разбила тушеч-ницу, выбросила палочку туши, оставила книги, счеты и только иногда вяло играла с подругами.

23

«Вишенный дом» (букв, дом-сакура) - так называли бордели в районе красных фонарей Ёсивара.

8

Вперекор вечернему стремлению с грустью возвращаются они в повозках после утреннего расставания, сохраняя в душе мечтательную память... некоторые стараются избежать людских взглядов, прячут глаза под низко надвинутой шляпой, опускают налицо полотенце-повязку; женщины на прощание сильно разок хлопают их по спине - по поверью, - чтобы свое имя схоронить в памяти гостя - ведь приятнее, если воспоминания о ней проникнут в его душу; случаются лица с хмурой улыбкой, иные - мрачные, отталкивающие... выйдешь на Сакамото, смотри под ноги: одна за другой возвращаются из Сэндзю повозки с зеленью - там надо быть начеку: вплоть до поворота к святилищу Мисима, до дороги Безумцев, докуда добредают ночные гости «веселых домов» - все они не в себе: здесь они наконец-то, считается, могут перевести дух, лица их расслабляются, они стеснительны, робкие подкаблучники, но и тут среди толпящихся на перекрестке нет-нет кто-нибудь да и брякнет, дескать, глядите, вон там важный мужчина, а у того копейки за душой нет, возвращается без гроша в кармане, не стоит и припоминать строки из «Вечной печали» Бо Цзюй-и 24 : «И уже это счастье под небом у нас для отцов с матерями пример: их не радует больше родившийся сын, все надежды приносит им дочь...» - о том, как китайский император приблизил к себе девочку из рода Ян, - бывают времена, когда дочери бесконечно драгоценны, айв нашей округе много есть примеров тому, как Лучезарная дева Кагуя-химэ 25 родится на задворках, перебирается потом в лучший веселый дом в Цукидзи, делается подругой знатнейших богатеев, овладевает тайной танца; какая-нибудь такая красотка по имени Снежная, сидя в гостиной, интересуется с редким простодушием: «На каком же дереве растет рис?» - словно бы ведать не ведает о прозе жизни, а ведь так недавно прирабатывала изготовлением цветочных карт; носит широченный пояс - в таких ходят девушки «веселых кварталов», сейчас она еще на хорошем счету, но с глаз долой - из сердца вон, глядь, она уже не звезда квартала, а в лавке красильщика тем временем подрастает вторая дочка, цветок редкой красоты, она пробует себя в новом веселом доме, что в квартале Сэндзоку, где мерцают фонари с надписью «светильник божества-ками» 26 , вот она почти что на равной ноге с несравненной красоткой из сада по имени Кокити; стоит ли удивляться, что денно и нощно все слухи и разговоры об успешной карьере касаются только женщин, на парней смотрят, как на совершенную бесполезность, вроде дворняжьего хвоста в черных пятнах, назначенного разве что рыскать по помойкам; сыновья из домов, что выстроились рядами, и растут в местной подростковой стае, позднее - лет семнадцати-восемнадцати, в пору взросления, - сбиваются в компании человек по пять-семь, еще не франты с флейтой сякухати за поясом, но уже донельзя важно вступают под началом известного главаря, в одинаковых повязках из полотенец, с одинаковыми фонарями на длинных шестах, к тому времени, как они обретут навык игры в кости, станут все напористее заигрывать с красотками через решетчатые двери их обиталищ; семейное дело, которым они занимаются, отнимает у них всего только полдня - возвратившись в сумерках домой, приняв ванну, облачаются в тесноватые кимоно и деревянные постукивающие скамеечки-сандалии гэта: «Заметил новенькую в том-то веселом заведении? Смахивает на швею из мастерской в Канасуги, ну что за носик у нее, приплюснутый», - так уж у них устроены мозги, не переделать: простодушно попрошайничают друг у друга то щепоть табака, то бумажный носовой платок, чтобы высморкаться, прикалывают друг друга - в общем, добиваются известности на всю жизнь, так что даже детки-наследнички из других кварталов заимствуют прозвища местных мальчишек, а они знай свое: драку за дракой учиняют возле Больших ворот 27 ; и все-таки, что ни говори, а подлинную власть забрали в нашем квартале женщины - взгляни! осенью ли, весной ли бурлят веселые заведения всех пяти кварталов; пусть и не в обычае нынче сопровождение с фонарем, но стук деревянных сандалий девочек-посыльных из чайных домиков мешается с мелодиями, под которые они подтанцовывают и напевают; спроси любого из веселой толпы, наводнившей наш район, ради чего он здесь, ответ будет: красные воротники, длинные рукава старинных кимоно Утикакэ, высоченные прически «красный медведь», приветливые улыбки, зазывные взгляды... пойди пойми, правда ли они такие красавицы, не стоит и пытаться понять, кто из здешних и вправду девицы высокого разбора ойран, достойные всякого уважения, а кому это все равно; что ж говорить о тех, кто целиком погружен в этот мир, кто проводит здесь все свое время с утра до вечера - тут никак не избежать напитаться здешним духом, так неокрашенная ткань жадно принимает краску: на взгляд Мидо-ри существа, именуемые мужчинами, не казались ни обольстительными, ни ужасными; ей не приходило в голову, что ремесло, которым промышляет ее старшая сестра, постыдно; еще когда та покидала отчий дом, Мидори плакала от желания сопутствовать сестре, даже во сне об этом мечтала, завидовала, ведь сестра сможет сполна вернуть отцу и матери дочерний долг; она и не подозревала, насколько переплетено прекрасное с кошмарным в сестриной жизни, через что той пришлось пройти, утверждаясь в своем ремесле; зато интересовало ее искусство утонченной - тоньше мышиного писка - беседы, которая так по нраву посетителям; или как стучать по решетке, загадывая желание; или как в меру приласкать на прощание гостя; ее не смущал особый жаргон «веселых домов», который был в ходу в ее квартале; шли годы, ей сравнялось четырнадцать, но когда, обнимая кукол, она прижималась к ним щекой, сердце ее билось учащенно, словно у принцессы из благородной фамилии, - по необходимости усваивала школьные уроки благопристойного поведения и домоводства, но всей душой откликалась только на разговоры о любовных отношениях с тем или другим гостем, кого любят или не любят, о хозяйских подарках к новому сезону - нарядах, о ночных дарах, преподнесенных богатым гостем куртизанке на праздник, передали для нее в чайный домик; весь этот блеск был прекрасен, а что сюда не подходило, казалось жалким, но по молодости ее и не тянуло вникнуть в чужие дела; ее взгляд привлекали одни цветы, в ее харктере смешались твердость и легкомыслие, и некоторая сумасбродность, в собственном выдуманном мире она придумала свой мир, похожий на тучку в поднебесье; дорога Безумцев, дорога Спящих - вот утренний возвратный путь по домам ночных гостей, что идут один за другим, по утрам здесь спят допоздна, передние кварталы моют и чистят и щедро поливают водой, а из задворочных Маннэнтё, Ямабуситё, Синтанимати и окрестностей тянутся вереницей те, кто нашли себе там ночной насест, те, кого не унизить бранным «актеришко», - завсегдатаи театральных подмостков, искусные в своем деле: вот певец под барабан и он же торговец тянучками, вот кукольник, акробат, танцор львиного танца на представлениях кагура 28 , плясуны из святилища Сумиёси, танцоры с львиными головами, одетые кто во что горазд, франтят в шелковом крепе, тончайшем газе, в платьях с Сацумской печатью 29 , туго перепоясанные широкими поясами из черного сатина, - мужчины и женщины, группами по пять-семь человек, плотными толпами; а то бредет одинокий печальный старик со сломанным сямисэном, что-то наигрывая на ходу, девчушку лет пяти-шести с красными лентами заставляет танцевать под песенку «Вон там видна в Кинокуни мандариновая лодочка...», не один вечер подряд они день за днем развлекают загулявшего гостя в «веселом квартале» или грустную от любви проститутку, им известно, что без доходов они не останутся, так что не стоит забрасывать дела, а мудро придерживаться прежнего, они кружат вокруг этого квартала, не останавливаясь, чтобы от доброты сердца дать подаяние, сомнительные типы в кимоно с драным, словно трава морская, подолом не стоят у ворот алкая милостыню, а проходят мимо; красавица артистка, соломенная шляпка лица не закрывает, видна прелестная щечка, идет бахвалясь горлом, бахвалясь руками. «Позор, что мы никогда не слышим ее голосок в нашем квартале», - щелкает языком хозяйка писчебумажной лавки, а в это время Мидори, вернувшись из ванной, сидит перед лавкой и наблюдает за прохожими, легко приподняла свои свисающие на лицо волосы и наскоро заколола полукруглым самшитовым гребнем, подхватывается - «зазову-ка ее к нам, эту артистку!» - бросается следом в развевающемся платье, удерживает за широкий низ рукава кимоно, и не видно со стороны, вложила ли она туда деньги, обе о том ни слова, даже и в шутку, но уже звучит с медлительной плавностью любимая песня о Светлом Вороне и вскоре смолкает чарующее «благодарю за ваше внимание», такое не купишь, а толпа слушателей знай пересуживает - «подумать только, совсем еще ребенок, а сумела такое проделать» - и не на артистку глядят, а на личико Мидори, - «вот бы всех мимохо-жих актеров просить нам показывать их умения, пусть сыграют на сямисэнах, флейтах, барабанах, певцов и танцоров, что мы никогда не видим-не слышим», - шепчет Мидори в тот момент стоящему рядом Сёта, а тот в ответ изумленно: «Это уж слишком!»

24

Бо Цзюй-и - китайский поэт VIII-IX вв., его поэма «Вечная печаль», посвященная любви императора Сюань-цзуна к наложнице Ян Гуй-фэй, была очень популярна в Японии.

25

Лучезарная дева Кагуя-химэ - героиня первого японского романа «Сказание о деде Такэтори».

26

Светильник божества-ками - ками - это синтоистские боги, фонари с такой надписью находились неподалеку от святилища Сэнгоку.

27

Большие ворота вели в район красных фонарей Ёси-вара, на ночь ворота закрывались до утра.

28

Кагура (букв, радость богов) - танцы и песни, которые исполнялись в синтоистских святилищах или на рисовых полях во время праздников.

29

Сацумекая печать - означает, что шелк на платьях был наивысшего качества с лучшими узорами.

9

Голос, возглашающий начальные строки сутры Буссэцу Амида «Слышал я, так говорят...» должен, как ветром в соснах, от пыли мирской очистить людские сердца; в кухне на задах храма курится дымок над жаровней с рыбой 30 , на яйцевидных камнях могил сушатся детские пеленки - хотя это и не запрещается уставом их веры, понимали сведущие в законах и те, кто с желаниями священников не считался: как и рыбой, пронзительно попахивало здесь мирским; и вправду прекрасно круглился толстенный живот настоятеля храма Рюгэдзи, и столь же толст был его кошель; он лоснился довольством, цвел, не нуждаясь в чужих похвалах; то не была розовость сакуры или алость цветов персика - сплошь без пятнышка красноватой медью отливал он весь от свежебритой головы до основания шеи; от чистого сердца так громыхал он смехом, вздымая черные с проседью брови, что рождалось опасение, не рухнет ли в испуге со своего постамента Будда Нёрай в главном храмовом зале; жена священника, сейчас она довольно молода, едва за сорок, и привлекательна, белокожая, она повязывает голову повязкой-полотенцем, волосы скрепляет на затылке в маленький пучок круглыми гребешками; с прихожанами всегда приветлива, даже известная своим злоречием хозяйка цветочной лавки возле ворот храма расположена к ней и старается попридержать свой острый язык, а все потому, что ей нередко перепадало то поношенное кимоно, то еда со священче-ского стола; когда-то одинокая, рано лишившаяся хорошего мужа из семьи прихожан храма, она, не зная, куда после смерти мужа податься, нанялась так вот обшивать послушников и священников, за прокорм стирала, готовила овощи, никакого дела не чуралась, потом стала кладбищенской уборщицей в помощь мужчинам; почтенный главный священник проникся к ней состраданием, но и собственную выгоду знал, она же, смущаясь разницы в годах - двадцать лет!
– все-таки от полной безысходности решила не думать о том, что кто-то на нее косо взглянет, в конце концов, место - хорошее, вполне можно беспечально дожить до могилы; никто особенно и не попрекнул ее - хоть и стыдиться было чего, но люди поняли, что женщина она недурная. Она уже носила Хану, свою первицу, когда один из прихожан, некто из Сака-мото, торговавший маслом и известный своей благочестивой добротой, взялся выступить сватом - этот чудак и сладил дело по всей форме, так что у второго ребенка, Нобу, уже был отец; из двоих детей мальчик то увлекался Законом Будды Нё-рай, то дни напролет проводил одинокий у себя в комнате, хмурый от дурного настроения; старшую Охану - чудесное дитя с прозрачной кожей, с очаровательным двойным подбородочком - нельзя было назвать красавицей, но знатоки знали ей цену; впрочем, все было непросто: обидно упустить новенькую да свеженькую, не пополнить ею сонм служительниц древнейшего ремесла, но и прямиком отправить девочку из храма в веселый квартал, чтобы она, как говорится, «кимоно слева отпахивала» 31 , - тоже страшно, есть ведь, толкуют, иной неведомый людям мир, где сам Будда играет на сямисэне; устроили ее, в конце концов, наилучшим образом в лавке чайного домика на дороге Тама-ти - посадили за низкий, обставленный низкой решеткой прилавок, и она свою прелесть присовокупила к торговле: юнцы, которых вовсе не волновали весы и счеты, толпились в лавке без всякого дела до глубокого вечера, да и прочие посетители не переводились аж до полуночи; отец-настоятель всегда был занят - собирал себе долги, присматривал за лавкой, служил заупокойные службы, ежемесячно произносил проповеди, чередуя их с бухгалтерским учетом; когда плоть его утомлялась, он стелил вечерами на веранде цветастую циновку, разоблачившись до пояса, ложился на нее, обмахивался веером, наполнял до краев глубокую чашу крепкой водкой авамори, посылал в большую лавку Мусасия, что в приречном квартале, за жареными угрями - очень уж он рыбу жаловал; бегать за рыбой входило в обязанности Нобу, от омерзения его прямо до костей пробирало, по дороге он стеснялся глаза поднять 32 , если из писчебумажной лавки через улицу наискосок доносились детские голоса, бессердечно притворялся слепым; дойдя до торговавшей угрями лавки, сначала миновал ворота с независимым видом, ему казалось, вся улица со всех четырех сторон уставилась на него, и сердце сжималось, потом он неловко пятился и юркал в дверь - «кроме тебя некому!» - и надеялся, что уж ему-то есть эту рыбу не придется. Папаша-священник, человек редкой души, хотя и слыл в народе малость прижимистым, что, впрочем, его нимало не трогало, всякую свободную минуту - таков уж характер!

– отдавал приработку: изготавливал, к примеру, благовещие грабельки «медвежья лапа», а в ноябрьский день Петуха и вовсе, что называется, без спору, без драки открыл на свободном месте перед воротами храма лавку декоративных шпилек кандзаси, усадил за прилавок, повязав ей голову полотенцем, собственную жену, причем свои торговые планы он расчел надолго; хозяйка поначалу робела, но он-то расспросил других любителей-сидельцев по лавкам об их обильной прибыли на ручном промысле; днем жена все-таки стеснялась торговать, покуда хозяйка бродила неузнанная в людской толчее, ей помогала та самая цветочница, зато вечером смелела и сама устраивалась за прилавком у всех на виду, громко зазывала покупателей - тяга к наживе превозмогла робкую застенчивость, - она ни о чем не задумывалась, и то и дело слышалось громогласное: «Уступлю подешевле!» вослед покупателям; многие совершенно теряли голову от этих воплей, в людских волнах у них темнело в глазах, и они сдавались, и у самых храмовых ворот начисто забывали, что пришли сюда молиться о будущей жизни; матушка-торговка научилась ловко перекладывать товар, будто бы снижая цену: «А ну, три штуки за семьдесят пять сэнов!» - но продавала пять и оказывалась с барышом; прямо сказать, не было такого способа легко и быстро нажиться, как говорится, «в ночной тьме», которым не пользовались бы священник с женой; Нобу с болью в сердце наблюдал за происходящим; попечители храма ни о чем таком и не слыхали; зато окрестные жители без устали обмысливали редкостный факт; в детской компании бродил слух, будто и сам храм Рюгэдзи превращен в шпилечную лавку; Нобу, стесняясь пересудов, что, мол, мать его бросилась в торговлю и точно ума лишилась, подступался к отцу, не закрыть ли дело, раз так, но тот в ответ только гоготал: «Молчи-молчи! Что.ты несешь? Никакой от тебя поддержки» - так и тянулось: утром - молитвы Будде, вечером - приход-расход, жгучий стыд, когда отец, сияющий от возбуждения, берется за счеты, - зачем этой голове постриг?

30

Жаровня с рыбой - священникам было запрещено есть рыбу и мясо, поэтому представление о мирском связывалось с запахом рыбы.

31

Кимоно слева отпахивала...
– значит, стала куртизанкой.

32

...стеснялся глаза поднять - дело не только в том, что Нобу не любил рыбу, священникам было запрещено ее есть.

Воспитывались в доме единоутробные сестра с братом при живых родителях, ничто в их тихой семье не предвещало будущей нелюдимости Нобу, но такая уж это была натура с затаенной до времени мрачностью; от рождения он слыл спокойным ребенком и редко привлекал к себе внимание, когда говорил, слушали его плохо, да и самого его мало интересовали служба отца, поступки матери, учеба сестры; он не испытал трагического разочарования, когда осознал, что никому не интересно все, что он скажет, - хотя до чего же это несправедливо! Друзья считали, что у него странный характер, но он был просто слаб душой, легко впадал в уныние; бросался прочь от малейшей сплетни, пусть только краем его касавшейся, ему недоставало решительности для ссоры, для спора; он просиживал дни взаперти, чуждался людей, постепенно стал бояться всего и вся; в школе слыл умником, был на хорошем счету, никому и в голову не приходило, что он такой слабак; впрочем, сложилось устойчивое мнение, что Фудзимото из храма Рюгэдзи крепок, вроде недоваренной рисовой лепешки; его недолюбливали.

10

В праздничный вечер Нобу послали с поручением к старшей сестре в Тамати, вернулся он поздно и ни сном, ни духом не ведал о наделавшем столько шуму происшествии в писчебумажной лавке; утром Усимацу, Бундзи, кто-то еще сообщили ему о случившемся; поначалу он здорово изумился бесчинству Тёкити, но потом понял, что все уже случилось, а попрекать - бесполезно; жаль, его собственное имя связывают с этим делом, неприятность серьезная, хотя он ничего не сделал, но как бы не пришлось за других отдуваться, хотя он-то уж вовсе ни при чем; похоже, Тёкити, вроде, немного переживает, уже несколько дней носа не кажет, знает: Нобу ему при встрече выскажет, что следует; теперь накал страстей поослаб - «Нобу, ты сердишься? Поверь, все как-то само собой случилось, прости, кто же знал, Нобу, что Сёта там не окажется, мне вовсе ни к чему с малышкой отношения выяснять да еще Сангоро лупить... там фонарь стал раскачиваться, не мог же я убежать, ничего не сделав, - просто хотел показать, что мне на них на всех наплевать... да, я малость оплошал, тебя не послушался, виноват, но прошу, не злись - это жестоко, ты ведь моя опора, я только потому и решился взойти на большой корабль, ты не можешь нас бросить, правда, худо-бедно, но ты наш главарь, глупо, если мы станем все врозь», - со смиренным видом он вымаливал прощение, ничего не поделаешь, тут тяжело ответить «нет» - «Издеваться над слабыми - позорно, мы ничего не достигнем, нападая на Сангоро и Мидори; начнут Сёта с дружками первыми - дадим сдачи и только», - Нобу не очень ругал Тёкити, но в душе надеялся, что драк больше не будет.

Для боковых улиц Санго стал чем-то вроде безгрешного младенца; его поколотили, испинали ногами, даже спустя несколько дней боль не давала ему спокойно сидеть или стоять; однажды вечером, когда его отец-рикша катил свою пустую повозку под крыши пятидесяти чайных домиков, знакомый разносчик еды спросил его: «Что ж это? Почему он такой слабенький?»; отца за его природную робость прозвали Тэцу - Поклон, он никогда не смотрел в глаза собеседнику выше его по положению, старался угодить владельцам заведений, не говоря уж о посетителях веселого квартала: хозяин большого дома, землевладелец, хотя к нему всякий мог обратиться с любым вздором, - все принимал, как должное, такой уж был у него характер; «стыд-позор! драку с этим Тёкити затеял, участвовал в бесчинстве, сейчас-то уже ничего не поправить, он, поди, сын большого домовладельца... как можно было с таким связываться, зачем вперед лезть?., какая причина, урод?! иди прощения проси! немедленно!» - как тут не наброситься с бранью на сына. В ответ на настояния отца непременно просить прощения у Тёкити Сангоро смирился: дней через семь-десять зажили все ушибы, забылись обиды, он снова взялся за два сэна приглядывать за сынишкой пожарного старшины - младшим братом Тёкити, таскал его на закорках, напевая колыбельную: «Баю-баюшки баю...»; ему уже сравнялось шестнадцать - казалось бы, возраст самой бодрости духа, но он совсем не стеснялся своего облика, даже в передних кварталах появлялся; Мидори с Сётой беззлобно поддразнивали его: «Эй, кому душу заложил, ни на что больше не годишься, а?» - впрочем, их дружбу это никак не нарушало.

За веселым весенним праздником любования цветущей сакурой следует день поминовения усопших в память упокоившейся Тамагику - Драгоценной Хризантемы 33 ; осенью - опять придет праздник Новый Скороспешный: стремительно каждые десять минут проносятся по улицам рикши, а еще по многу - по семьдесят пять штук!
– их скапливается на стоянках; каждый месяц распадается на две половинки, в нынешнем уже подходит к концу вторая; красные стрекозы беспокойно снуют над рисовыми чеками, видать, скоро заголосит перепел над водяным рвом; утром и вечером знобит на осеннем ветре; в скобяной лавке вместо курений от москитов появились карманные грелки; за мостом Исибаси в Тамарая слабо поскрипывают мельничные жернова; с безотчетной грустью бьют часы на башне Кадоэби; никогда, ни зимой, ни летом не гаснет пламя в Ниппори 34 , и сжимается в тоске сердце - не на этом ли огне сжигают тела умерших; глянешь в небо, заслушаешься мелодией сямисэна, словно роняющего звуки на тропинку у подножья дамбы, на задворках чайных домов - пускай играет не самая прославленная гейша из Наканотё, пускай звучит всеми запетая «С тобой на единую ночь разделим мы ложе...», но печаль твоя поистине глубока; с осенних дней веселые господа начинают наведываться в веселые кварталы, легкомысленно плавают от дома к дому, они-то и есть самые верные, те, что в душу западают; бывшая молоденькая служанка с ненужными подробностями рассказывает, ах, поверите ли? в пруду Мидзуноя возле храма Д айондзи от несчастной любви утопилась слепая девушка, мастерица-массажистка, и всего-то двадцати лет от роду, никак не могла со своим пороком смириться, - такая вот ужасная новость! иные интересуются, куда это запропали Китигоро из овощной лавки и плотник Такити, и слышат в ответ: «Их взяли, ну, за это самое...» - и таинственный жест - указательный палец к кончику носа, понимайте, мол, сами: «нос» и «карты» звучат одинаково, хана, - смекаете?
– все тут распускают слухи: «задержали за преступление»; у большой дороги играют детишки - уж они точно безгрешны, - вон видно, трое или пятеро взялись за руки и поют: «Раскройся бутон, распустись цветок...» - невинная забава; потом - тишина, и только самый привычный во всем квартале извечный шелест мчащихся рикш.

33

Тамагику - Драгоценная Хризантема - так звали известнейшую куртизанку, чью кончину в 1726 г. отмечали каждый год праздником фонарей.

34

Пламя в Ниппори - в Ниппори находилось буддийское кладбище, где кремировали покойных.

Казалось, уж не моросят ли тихо-тихо осенние дожди, вечер сделался как-то особенно печальным, когда вдруг что-то с грохотом хлынуло; в писчебумажной лавке не ждали случайных посетителей, хозяйка еще с вечера заперла двери; Мидори с Сё-той и несколькими детишками вместе играли в детскую игру - в ракушки кисяго; вдруг Мидори прислушалась: «Неужто какой-то поздний покупатель пожаловал - слышите шаги по мосткам?» - «Да нет, что-то я ничего не слышу, - отозвался Сёта, прекратив считать ракушки, - но я буду рад всякому гостю»; шаги замерли, похоже, - только шаги и были слышны - и остановились; воцарилась тишина: ни звука, ни слова.

11

Сёта открыл дверь и переступил порог; он видел прохожего в тени широкого свеса крыши, тот удалялся прочь от входа в лавку; «Эй, кто вы, кто? Может, зайдете?
– крикнул мальчик и, сунув ноги в деревянные сандалии Мидори, выскочил было под дождь, бежать за ним, но тотчас замер: - И звать не стоит, все равно не пойдет, это же он» - и провел ладонью по голове, мол, обритый.

«Это что, Нобу?
– спросила Мидори.
– Мерзкий монашек, небось, заявился кисточку купить или еще что, услышал наши голоса, постоял, послушал и ходу домой, вот дурацкий нрав! точно старый старик, криводушный, перезрелое зерно, заика, беззубый, до чего же противный! попробовал бы войти - уж я бы над ним поизмывалась! Жаль, сбежал... Отдай-ка мои сандалии, пойду сама гляну», - она высунулась на улицу, дождевые капли с широкого свеса крыши упали ей на челку - <<Фу, как противно!» - она встряхнула головой; впереди, домов за пять-шесть, в свете газового фонаря виднелась спина Нобу, он двигался как-то неуверенно, немного опустив голову и упрятав плечи под зонтиком из Дайкокуя; долго, бесконечно долго, словно провожая, смотрела Мидори ему вслед; «Что это с тобой?» - спросил Сёта, заподозривший неладное, и похлопал ее по спине.

«Ничего», - отозвалась она равнодушно; они вернулись в лавку и принялись пересчитывать ракушки 35 ; «У-у, терпеть не могу этого монашка, даже сойтись в драке лицом к лицу не умеет, знай себе корчит постную рожу да посмеивается в кулак, сидя взаперти, - такой уж характер, до чего же это мерзко! Не зря моя мать говорит, мол, у хорошего человека и душа нараспашку, что правда, то правда, а этот Нобу, черная душонка, все посмеивается в кулак, - скажи, Сёта!» - она говорила решительно, ни одного доброго слова у нее для Нобу не было; «Нет-нет, этот из храма Рюгэдзи хоть что-то смыслит, а Тёкити - тот и вовсе дурак дураком!» - «Ну, нахал, прямо как взрослый рассуждает! Умен ты не по годам, Сёта, даже смешно слушать тебя, шутника!» - Мидори легонько потрепала мальчика по щеке и рассмеялась, глядя на его серьезную физиономию: «Вырасту, совсем буду большой».
– «А что, вот облачусь в кимоно с квадратными рукавами, точно у хозяина лавки Кабата, бабушка купит мне золотые часы, надену кольцо, начну курить папиросы, обувку подберу получше - я предпочитаю кожаные гэта деревянным, - на трехслойной подошве из кожи и с атласно-узорчатыми завязками - то-то будет подходяще!» - заявил Сёта, а Мидори залилась мелким рассыпчатым смехом: «Уж мы, небось, посмеемся над этаким крохой в кимоно с квадратными рукавами и в гэта на кожаной подошве - ни дать ни взять возомнивший о себе пузырек из-под глазных капель!» - она явно дурачилась; «Ладно-ладно, мне еще расти да расти, как-нибудь вырасту!» - «Когда это еще будет... а то смотри, мышонок на потолке очень самому себе высоким кажется», - Мидори показала пальчиком, и все, даже хозяйка лавки, расхохотались.

35

Пересчитывать ракушки - ракушки нужно было считать во время игры, напоминающей домино.

Только Сёта сохранял серьезность, его глаза мерцали: «Тебе бы только шутки шутить, Мидори, но каждый человек, кого ни возьми, обязательно вырастет, что тут смешного! Женюсь на красотке и пойду с ней гулять, мне самые красивые барышни нравятся, я уж не польщусь на кого-нибудь вроде Офуку из лавки соленого печенья с ее изрытым оспой лицом или на какую девицу с чересчур выпуклым лбом из дровяной лавки, - таких и на порог не пущу, не потерплю я оспенных да чесоточных...» - «Ну, спасибо, Сё, смилостивился, зашел ко мне в лавку, не побрезговал, а лицо-то у бабушки все в оспинах», - прыснула хозяйка.
– «Ты пожилая, - нашелся Сёта, - таким уже все все равно, а я про молоденьких говорю».
– «Сильно ошибаешься!» - заявила хозяйка и смеха ради принялась кокетливо подступать к ребенку.