Свет над горизонтом

— Глубина по карте десять-двенадцать метров, не больше.

— Осмотреться в отсеках! — раздалась команда.

* * *

Торпеды угодили в носовую часть парохода. Судно, окруженное клубами пара и черного дыма, почти полностью ушло носом в воду. Над поверхностью возвышалась похожая на гигантскую краюху черного хлеба корма, на которой белой краской было написано «Герман Геринг», а несколько ниже порт приписки — Гамбург. Медленно вращались щербатые лопасти винтов. Сорванные с походных креплений грузовые стрелы, обрывая такелаж, раскачивались из стороны в сторону. Правый борт захлестывали волны, по наклонившейся палубе в воду летели какие-то ящики, бочки и обломки. Несколько человек пытались спустить шлюпки, но большинство из них было разбито взрывами, остальные, выброшенные из киль-блоков, свисали с высокого левого борта как огромные рыбины.

Из порта к транспорту торопились сторожевики и катера. Над местом аварии большими кругами летал самолет.

Командир и замполит собрали во втором отсеке весь личный состав. Моряки разместились вдоль бортов, на рундучках и подвесных койках — везде, где только можно было втиснуться, сесть или даже лечь. Ольштынский знал — от экипажа скрывать нечего, у всех, независимо от звания и должности, одинаковая судьба, а на подводном корабле даже от одного человека может зависеть многое, в том числе и жизнь всей команды. Поэтому и надо, чтобы каждый четко и ясно представлял, что его ждет, как ему действовать дальше, что требуется именно от него в данной конкретной обстановке.

— Товарищи, — Ольштынский встал и обвел взглядом замерших в напряжении моряков, — положение у нас, прямо скажем, не ахти. Лодка не имеет хода. Скорее всего глубинная бомба, брошенная наугад с самолета, повредила винты и рули. Механик пока затрудняется сказать, как велики повреждения, да и трудно это сделать, не осмотрев корпус снаружи, а возможности такой пока нет. Противник нас не обнаружил, иначе давно бы забросал бомбами и потопил. Дело в том, что порт стоит в устье реки, которая выносит в море массу ила, прозрачность почти нулевая — вода мутная, особенно сейчас, когда накануне все время шли дожди, — это и спасает нас от авиации. Охотники тоже не могут нащупать лодку, им мешает севший на грунт транспорт, который создает помехи акустикам. Мы соблюдаем полную тишину, следовательно, нам не грозят и шумопеленгаторы. Но у нас есть другой враг. Вы уже ощущаете его воздействие на себе. Это кислородное голодание, повышение влажности и давления. Учитывая то нервное состояние, в котором мы находимся, этот враг особенно коварен. И для победы над ним потребуется вся наша выдержка и сила воли. Поэтому задача номер один — экономия сил до тех пор, пока не стемнеет. Кроме того, мы отдельная часть советского флота, у нас есть оружие и продовольствие и только один путь — драться, драться до последней капли крови, выполняя присягу и помня долг и традиции русских моряков. Как только немного затихнет там, — он поднял палец вверх, — всплывем и решим конкретно, что и как делать. Мы, к сожалению, не можем связаться со своим штабом, рация разбита, и восстановить ее нельзя. Да если бы мы ей и воспользовались, радиопеленгаторы тотчас засекли бы нас, а это равносильно гибели.

Наступила тишина. Казалось, каждый ушел в себя, оставшись один на один со своими мыслями.

Ольштынский ждал. Он как бы пытался войти в душу каждого матроса, поставить себя на его место. Осмыслить, о чем могли думать сейчас люди здесь, в стальной неподвижной коробке, отрезанные от всего мира десятиметровой толщей воды, за сотни миль от своих. Он знал: команда безгранично верит ему, командиру, надеется, что он найдет правильный выход из этого почти безнадежного положения. Сумеет ли он оправдать это доверие, хватит ли опыта, знаний и сил?..

— Кто желает что-либо сказать или предложить?

— Разрешите, товарищ капитан-лейтенант? — поднялся боцман и, вытерев ладонью выступивший на лбу пот, хрипловато произнес:

— Мы, можно сказать, как пехота на берегу, в окружении и даже хуже. А отсюда и схема, то есть или сдаваться, или прорываться. Первому нас не учили, значит, даешь прорыв. Так я говорю? А?

Моряки одобрительно загудели.

— Правильно, боцман! Правильно, о чем разговор!

— Прорываться, и никаких!

— Тише, тише. Помните надписи на телефонах, — боцман погрозил пальцем, — враг подслушивает. Так вот, я и говорю, разводить эти самые, как их, антимонии, не надо. И вообще, как говорил философ, раз мы чем-то мыслим, значит, существуем, а поэтому действуйте, командир, как и положено. Так я говорю или нет?

— Так, так!

— Дуй до горы, боцман!

— Это по-нашему!

— Вот именно. У меня все, — боцман сел, с каким-то торжеством посмотрел вокруг и добавил, — и, это самое, не подведи, товарищ капитан-лейтенант.

— Других нет предложений? — Ольштынский повернулся к Долматову. — У тебя будет что-нибудь, комиссар?

— Нет, сказано и решено верно, — замполит встал, — только коммунистов после того, как все разойдутся, прошу остаться.

— Это почему же коммунистов? А остальные что, хуже?

— Мы здесь все партийные.

— Все советские.

— Говори всем, не обижай.

Матросы зашумели.

Долматов поднял руку.

— Друзья, у меня нет от вас никаких секретов, мы будем решать организационные вопросы, проведем закрытое партийное собрание, и обижаться здесь не на что, — он сел.

— Если все ясно, тогда по местам и помните — экономить силы, — командир расстегнул ворот кителя и провел ладонью по горлу, — как можно меньше движений.

Моряки, осторожно ступая стараясь не шуметь, разошлись по своим постам.

* * *

Ольштынский, погруженный в свои думы, даже не услышал, когда в его маленькую каютку зашел замполит. Полулежа на узеньком жестком диванчике, прикрыв козырьком фуражки глаза, он почувствовал, как кто-то осторожно трогает его за плечо. Ему сначала показалось, что это Ирма, но когда он привстал, то увидел, что она сидит, прислонившись спиной к переборке, запрокинув назад голову, а прямо перед ним бледное лицо Долматова, присевшего на край дивана. Было заметно, что микроклимат, создавшийся в лодке, замполит переносит плохо. Глаза затуманены, словно их покрыла водянистая мутная пленка. У носа и на щеках резче проступили веснушки, на лбу капельки пота, сквозь полуоткрытый рот и плотно стиснутые зубы с тихим свистом прорывалось дыхание, губы высохли и потрескались.

— Что, Николай Николаевич, худо? — капитан-лейтенант сел, снял фуражку и пригладил рукой волосы.

— Да уж, во всяком случае, не как в Кисловодске, но пока терпим. Тут вот какое дело. Штурман, — Долматов кивнул головой на дверь, где в полумраке, упершись руками в косяк, стоял лейтенант, — проверил график освещенности и доложил: сейчас наверху уже темно. Может быть, пора всплывать? Я обошел отсеки, прямо скажу, трудно народу, ну да ты и сам знаешь.

— Всплывать, говоришь? — Ольштынский встал. — Добро, пойдем к акустикам, узнаем обстановку над нами.

Офицеры вышли в кают-компанию, где в углу справа с наушниками на голове сидел вахтенный старшина.

— Ну как там? Что делается на белом свете? — спросил капитан-лейтенант.

— Сейчас полный порядок, товарищ командир. Все тихо. Я здесь, — старшина показал на лежащий перед ним исчерченный какими-то знаками лист бумаги, — веду учет, сколько судов подходило и уходило. По моим расчетам получается, что там сейчас пусто — все в порту. На транспорте тоже спокойно, не слышно никаких звуков, очевидно, работы прекратили до утра.

— А может быть, охотник оставили? Лежит в дрейфе, притаился и ждет, не вынырнем ли? А уж тогда нам размышлять не придется, мы сейчас как со связанными руками и ногами — вроде и сила есть, а толку мало.

— Катера абсолютно исключены. Видите, четыре подходило — у них шум винтов особый, ни с каким другим судном не спутаешь — и четыре ушло, уходили парами, последние покинули транспорт часа два назад. Если бы был там еще какой корабль, я бы различил плеск волны о борт. Точно говорю, никого нет, — обиженно протянул акустик.