Свидание у Сциллы
Шрифт:
Разве она не хотела преподнести новость со всеми предосторожностями и бережно? Это Семье должна жаловаться, потому что звонок был бесполезным. Прежде всего, говорила она, этот дорогой Поль не верил. Хуже того, он назвал это гнусным фарсом, который следует осудить. Семье пришлось настаивать, напомнить, кто она такая. Тогда Мессин замолчал. Теперь он поверил ей. Несколько секунд замешательства, непонимание, затем ужас, неизбежные вопросы. Кто мог убить его, как, почему? – спрашивал Поль. С большим трудом ей удалось убедить его, что она ничего не знает, потому и звонит. Мессин успокоился. Семье с авторучкой в руке собралась пожинать первые плоды. Увы, результат был нулевым. Мессин пробормотал несколько слов о Клаусе. Он мало знал его как человека, их связывали только издательские дела. Семье спросила о причудах Клауса. Мессин сказал, что тот был большим тружеником. Враги? Он
– Кстати, он сделал это? – спросила Семье.
– Да.
– Отдаю ему должное! – засмеялась журналистка.
Ребекка овладела собой и перестала плакать. Она слушала, прикрыв глаза, как сетовала Семье по поводу недостатка информации о Клаусе Хентце. Надо было дать эту информацию. Ребекка скомкала белый платок, вобравший в себя ее горе, собралась и рассказала о бурной жизни Хентца. Ему чуть больше сорока пяти, холостяк, детей нет. По крайней мере она о них не слышала. С самого начала печатается у Мессина. Когда и с каких текстов начались первые публикации? Ребекка, не зная, что ответить, теребила платок. Я мог бы помочь ей. Это было в 70-е. Клаусу было шестнадцать лет. И произошло это не у Мессина, а в издательстве под названием «Хентц и Скриб», то есть он и я. Это была не книга, а журнал. Название? «Перед погибелью».
Клаус и я были пансионерами одного учебного заведения, строгого и потому имевшего хорошую репутацию. Это заведение, почерневшее снаружи от грязи, было чем-то вроде духовной семинарии для тех, кто не нашел призвания, и готовило бакалавров, требуя от них дисциплины. Больше молитв, больше исповедей, больше раскаяния. Акт покаяния был справедливым мирским наказанием, налагаемым на христиан, язычников, безбожников, даже евреев; его охотно принимали при условии своевременной оплаты школьного курса. В этом безбожном мире светские люди брали мало-помалу верх, и лишь несколько священников еще бродили по двору, но большинство их были стары, а их жилища все более нищали. Эти люди молча наблюдали за разрушением своего мира. Никто из них никогда не навязывал своих взглядов. Их крестовый поход начинался приемом учеников и заканчивался выпуском. В ожидании следующих учащихся кюре проводили службы, стараясь, однако, побыстрее завершить их. Это было в Нормандии, близ Алансона. Нас сослали в этот ледяной угол Франции, предназначенный для дрессировки юношества.
Клаус был во втором классе. Я – в первом. Если год проходил благополучно, наказания отменялись.
Начало оказалось неудачным. Профессора, воспитатели, ученики – все старались, чтобы я понял, как мало значу. Клаус был старше меня и играл в этом не последнюю роль. Его издевательства не носили невинного характера. Он пытался выяснить, где кончается мое терпение. Клаус всегда отличался любознательностью. Ему хватило одной недели, чтобы понять, как я хрупок. До этого я считал себя заводилой, но потом повесил нос. Я растворился в большинстве. Я перестал быть индивидуумом. Это произвело на меня неизгладимое впечатление.
Тишину я полюбил с тех самых пор. Ночами, после отбоя в дортуарах, было возможно все. Иногда безумный страх стискивал мне сердце. Если днем я осмеливался разговаривать, меня укрощали. Я всегда держался начеку: различал шумы, людей, свисты, стоны, шепоты – все для того, чтобы вовремя заметить опасность, узнать, кто сейчас станет мишенью. Откуда слышен шорох? Приближается ли ко мне? Темными ночами я боялся теней, и когда луна освещала прутья моей железной кровати и выложенный плитками пол, я радовался, потому что ночь шла на убыль и наступало утро. Кому я причинил зло? Чего от меня хотели? Я накрывался простыней – это была моя крепость, крепость страха и одиночества, и тихо плакал. Я стыдился и того, что больше не был самим собой. Постепенно я осознал, что я – трус.
По окончании курса мне предложили выбор: вернуться домой или продолжить учебу. Я понял, что, вернувшись в свою семью, тоже буду под надзором. Увидев в этом угрозу, я решил остаться, чтобы получить звание бакалавра.
Дома я чувствовал себя чужим. Я не стал объяснять своего решения, потому что учился быть молчаливым.Я сел на поезд на вокзале Монпарнас воскресным вечером в сентябре. Клаус ехал в Версаль. То, что он там родился или просто жил, поразило меня. Это аристократическое место никак не вязалось с ним. В конце прошлого года я спрашивал его об этом. Он пожал плечами и кратко ответил: «Надо же где-то жить». Дальше расспрашивать я не осмелился. Клаус никогда не говорил о своей семье. В пансионе это не было принято. Для Клауса это был способ взращивать свой тайный сад. Затем у него развился вкус к таким загадкам. Отсутствие привязанностей и корней стало основой его жизни. «А твои чем занимаются?» В ответ на подобные вопросы он улыбался, считая их неинтересными. Совершенно случайно и гораздо позже я узнал, что Клаус был единственным сыном у родителей.
В то сентябрьское воскресенье, увидев его на платформе Версальского вокзала, я забыл все вопросы. Кто он? Где живет? Кто его родители? Я знал, что Клаусу это не понравится. Радостно выскочив за дверь, я помахал ему рукой. Он улыбнулся, но не сразу. «Возвращаешься и пансион? Воспитываешь силу воли?» Я пожал плечами, как он меня учил. Здесь или там – какая разница. Я не говорил ему, что везде чувствую себя одиноким. Я мечтал о том, чтобы он защищал меня, и старался заслужить его дружбу.
Быть другом Клауса Хентца – работа не из легких. Приходилось очень стараться, как в удаче, так и в проигрыше. Единственно стоящим делом он считал сочинительство. Правило простое: быть блестящим в литературе, дерзким в истории и презирать все прочее. Я шел по стопам Клауса, покоренный его харизмой. Я много и упорно трудился, а Клаус парил над миром и придирался к новичкам.
Нужно не выполнять задания, пропускать лекции, нарушать расписание, дисциплину, обеденное время, не прислушиваться к критическим замечаниям – никто не должен подчиняться этому, но я подчинялся. Труся, страдая. Я надеялся снова обрести достоинство, заблудившееся в простынях. Вскоре я стал гордиться своими поступками. Подражая Клаусу, я бросал вызов, осмеливался. Я заново жил. Мои выходки были наивными и ребячливыми. Клаус не желал соблюдать унизительный порядок, движимый смелостью и упрямством, а я, как сердитая бабочка, блистал только в лучах славы короля Клауса.
Иллюзии разбились в тот день, когда надзиратель потребовал, чтобы мы объяснили свое возмутительное поведение. Последней каплей стало сочинение о войне 1914–1918 гг., представленное нами. Клаус сам выбрал эту тему. В его тени я был простым исполнителем. Конечно, разразился скандал. Прежде всего Клаус заявил, что мировая война не представляла никакого интереса. Это была всего-навсего склока, затеянная патриотами и доведенная до гротеска благодаря своим масштабам. Сражение за часть Эльзаса – пример того, до чего может дойти человек, находящийся во власти даже ничтожной идеи. Клаус говорил это в оцепеневшем классе. Он решил остановиться на побоище 1917 г. – невообразимой бойне, разразившейся под командованием Нивеля, утверждал, будто последовавшие за ней сражения заслуживают лишь того, чтобы задать вопрос: зачем нужна война? Это была настоящая тема, достойная его вдохновения. Клаус размышлял над ней. Это был главный пункт его сочинения.
По мнению Клауса, война имела только одно преимущество: она положила конец человеческой вере. После войны люди ни во что не верили. Валери, Цвейг и другие писали об этом. Они были правы. Нужно ли поздравить себя с разложением веры? Клаус сделал лучше: он зааплодировал.
Клаус хлопал в ладоши и просил класс поддержать его. Среди невообразимого гама он все-таки закончил читать сочинение: «Так или иначе, людям удалось совершить чудо: разрезать Бога на куски. Один – для католиков, другой – для протестантов, еще один – для евреев! И каждый воюет за свой кусок пирога. Именно мечом, поднятым во имя веры, палач производит вивисекцию человека. Вам не кажется, что хватит?»
Класс заорал: «Да! Хватит! Да! Конечно, хватит! Да!» Нас выставили за дверь. В коридоре я разозлился: «Moг бы меня предупредить! Нас накажут». Он приблизился ко мне вплотную: «Накажут! Да знаешь ли ты, что такое страдание? А ты слышал про Аушвиц! Мои могли бы тебе порассказать о нем».
Впервые он упомянул о своих близких. Я опустил глаза: «Я не знал, что Хентц… Извини меня». Клаус смягчился. – Странно, какое впечатление производит слово «еврей». Ты даже не произнес его, а это всего пять маленьких букв, и ничего больше, как а, б, в, г, д. Так что не надо ни во что верить, даже в алфавит. – Он обнял меня за плечи. – Отныне о моем прошлом мы не будем говорить никогда.