Свидание

— Вот что значит деревенский воздух, — проговорила Клава, блаженно щуря глаза и глубоко вздыхая. — Чувствуете? Совсем другое дело!

Как бы вторя ей, женщины тоже вдохнули полной грудью деревенского воздуха и, поглядывая внимательно себе под ноги, словно боясь там что-то раздавить, примять или, наоборот, обо что-то уколоться, не спеша пошли к речке, подальше от шоссе, и трава, по мере того как они удалялись, становилась все гуще и зеленей.

До самого горизонта бушевала сплошная зелень. Фиолетовые, синие, белые цветы мелькали в траве то тут, то там, блестела на солнце листва кустарника, взмывали напуганные приближением людей какие-то птицы. Женщины глядели и не могли наглядеться. Дышали и не могли надышаться.

Подошли к речке. И в пестроту поля, будто в огромную рамку, вплелось еще одно чудо — темноватая блестящая гладь воды, из которой отчетливо, как на картине, глядела на них уже знакомая синева небес и прибрежные, с резкой молодой зеленью, ветви орешника.

— Эх! — глубоко вздохнула Клава, поправляя косынку и завороженно уставившись на воду. — Эх, бабы…

— Да… — растерянно протянула другая женщина, которую звали Лизаветой, и тоже стала смотреть на воду.

В этот момент Полина, Зоина мать, крикнула из-за кустов:

— Дочка, скорей!

И когда Зоя спустилась к ней и заахала от восторга, мать позвала:

— Клава! Лизавета!

И сама нарочно отошла немного в сторону, чтобы получше видеть их лица, когда обе женщины обнаружат ее сюрприз.

— Вот это да! Ну и ну! — вырвались восхищенные восклицания у женщин, в то время как глаза их блестели и не могли оторваться от того, что первой открыла Полина. — Ишь куда запряталась красавица…

За орешником, скрытая его зеленью, почти у самой воды стояла черемуха. Белые лепестки ее, густо рассыпанные по ветвям, с тем особенным пряным запахом, казалось, плыли над рекой, напоминая какую-то знакомую музыку. От ее отражения в чистой, до дна прозрачной реке, в которой колыхались еще бурые прошлогодние будылья осоки, от сверкания солнечных лучей, от травы, густо поднимающейся по склону, — от всего вдруг повеяло радостью отдыха, теплом наступающего лета.

— Бабы! — сказала Полина. — Здесь не будем рвать. Найдем в другом месте. Больно уж хороша. Пусть стоит.

И снова они шли по реке и каждый раз восторженно ахали, встречая черемуху, заросли которой ближе к лесу становились все гуще и гуще. А потом возились у костра, ели, пили, положив рядом огромные букеты, и рассказывали друг другу про разные события, про то, что было и не было на их памяти. Слушая их, можно было узнать, в каком году тут набирали много грибов, почему в лесах появилось много сухостоя, отчего стали мелеть реки, но ничего нельзя было узнать о том, где они работают, как ладят со своим начальством, что делают дома, — все это было оставлено в городе, было отгорожено сейчас от них зеленым полем и лесом и этой белой черемухой.

— Так бы и пожила здесь! — сказала Клава, протягивая ноги к огню.

— Приду домой, поставлю букеты в банки, — серьезным тоном сообщила Лизавета, любовно перебирая на коленях ветки черемухи.

Когда съели из кошелок свои нехитрые запасы, попили из бутылок кипяченой воды, тихонько, будто по чьей-то команде, запели.

Удивительно, как хорошо они пели. Тихо, неторопливо, будто думу какую-то про себя думали, будто рассказывали своими немного хриплыми и непривычными голосами о чем-то, что не умещалось в слова песни, но было близко и дорого им. И преображенные песней и окружающей красотой лица их были обращены в этот момент во что-то свое, в себя — они и смотрели даже в разные стороны: Лизавета на букет, Клава на потрескивающие сухие лапки елей в костре, Полина куда-то вдаль, через стенку осинника, в глубь леса, который тихо стоял вокруг, будто прислушивался к нехитрой женской песне про рябину, про березку, про Волгу и будто тоже тихо, совсем незаметно подпевал им.

Это веселое беззаботное лето было последним в жизни Зои. Осенью мать стала прихварывать, и десятый класс Зое пришлось заканчивать в вечерней школе. Сделала она это для того, чтобы высвободить день. Днем она теперь сидела в конторе, которая, как гласила давняя вывеска у расшатанных и вечно раскрытых ворот, принадлежала автобазе № 2.

Сорок грузовых автомобилей, сорок шоферов, приземистое серое здание из огнеупорного кирпича — мастерская, в продолговатых люках которой, у черных верстаков, у висящих на блоках, поблескивающих поршнями и втулками моторов копошились чумазые, в промасленных фуфайках и ватных штанах слесари.

Декабрьское утро раскачивается трудно. Еще сумерки висят над городом и фонари на улицах не погасли, а двор автобазы гудит, рычит, фыркает, и желтые пятна от фар, описывая несуразные дуги, ползают по бетонному забору, по стоящим в ряд самосвалам, разрисованным бортам фургонов, по низеньким окнам конторы: машины отправлялись в самые разные концы города, в район, на базы, на склады, в карьеры, на вокзалы — возить уголь, лес, песок, хлеб, бетон, возить все, что потребуется для строек, для заводов, в магазины, детские сады, в столовые.

Зоины обязанности не требовали долгой науки: сидеть в конторе, записывать путевки, разносить подробные сведения о работе автомобилей по разным ведомостям, собранным в пухлую книгу, а также делать то, что заставят директор, бухгалтер, диспетчер.

Ее маленький, в чернильных пятнах стол почти около дверей конторы.

— Значит, мне опять в Бурмакино! — кривился шофер с новенького самосвала. — Опять загорать по кюветам!

— Опять мне возиться с прицепом! — кричал другой, с отживающего старого ЗИСа.

— Сколько можно таскать эти бревна! — кричал третий с двухосного МАЗа.

Из дверей второй комнаты выходил директор Александр Петрович Щетинин, прозванный за пристрастие к подледному лову водолазом. Засунув глубоко руки в карманы промасленных брюк и щуря глаза, он начинал вышагивать взад-вперед и тут же на ходу произносил речь, делая угрожающие паузы после некоторых слов:

— Об чем разговор, товарищи? — Пауза. — Что за дискуссии? — Пауза. — Вам не нравятся ездки? — Опять длинная пауза. — Зачем же мы тогда недавно совместно говорили, что будем бороться коллективно за график, будем дисциплинированно совершать все операции по перевозке? В чем дело? Где наши коллективные слова, которыми мы писали обязательства? — Снова длинная пауза. — Вы хотите возить в машинах барышень? — Пауза поменьше. — Барышень вы возить не будете. Вы будете возить то, что нужно по составленному плану перевозок…

На эту гневную речь директора никто особенно не обращал внимания, но все же слова о барышнях оказывали ошеломляющее действие, шоферы начинали ухмыляться и замолкали, считая, что словесная зарядка сделана, а насчет того, что возить — уголь, дрова, железные трубы — и где гонять машину — здесь ли, по городу, или в дальнем Бурмакине — у них особых претензий не было, просто им нужно было это директорское напутствие.

Днем Зоя получала дополнительные задания.

— Зоечка, отнесите наряды в облпотребсоюз, — просила бухгалтер, нежная, томная, без единого седого волоса женщина в мужском галстуке. — И потом, — добавляла она, для виду помявшись. — Если вам, конечно, не трудно, у меня вот рецепт от тяжелого давления, а я никак не успеваю в аптеку. И еще, Зоечка… — Бухгалтерша с остервенением выпаливала на счетах очередную дробь и заканчивала с нежным смущением: — Если, конечно, нет очереди в гастрономе, штучки четыре сарделек и сыру грамм двести.

Работы, в общем, у Зои было достаточно.

Она сидела за своим маленьким столиком и, исписав синюю разлинованную страницу в большой конторской книге, смотрела в запыленное окно.

Непреодолимая лень вдруг находила на Зойку: сколько страниц испишет она завтра, послезавтра, за неделю — потом эту книгу заменят другой. Изо дня в день — одни и те же графы, цифры в колонках, названия маршрутов. Она представляла, прикинув в уме, сколько таких книг с разлинованными страницами пройдет через ее руки за год, за два… А дальше?..