Свидание

Публику в сквере так можно было и разделить: легкомысленно-нарядная — курортники, одетая попроще, с пухлыми портфелями-баулами — командированные.

И в каждом таком подразделении — свои разговоры, свои заботы, своя цель.

— Смотри — ну и колхоз! — воскликнул Борис.

— Где?

— Вон слева на лавочке. Двое, по-моему, близнецы, а третий спрятался за спиной у папаши.

— Какие забавные! И в одинаковых сарафанчиках.

— Жмут, наверно, к родичам. На дешевые хлеба. Воображаю лица — при виде такой оравы.

— Ну почему же?

— Ты только представь, как пищит эта троица. Вон-вон уже начинается. Велика ли, а уже проявляет характер. Сейчас будет драчка.

— Вот и не угадал. Они играют.

— А глава-то, глава-то! Бедолага — и вздохнуть некогда.

— Зато мама, кажется, счастлива.

— А чего ей. Утка! Честное слово, утка! Не понимаю таких.

— Ты очень странно рассуждаешь.

Борис передернул плечами:

— Все должно быть разумно, или, как сейчас говорят, гармонично. Человеку дана одна жизнь, а не десяток, значит, надо умело ею распорядиться, чтоб не задавила…

Зоя вздохнула и ничего не ответила.

Они обогнули сквер и пошли по тропинке к шоссе. Тропинка была узка для двоих, и Борис, обняв Зою за плечи, шагал по траве. Так, обнявшись, они пересекли шоссе и углубились в редкий лесок. Старые сосны чуть покачивали своими шапками, и если долго глядеть вверх, то казалось, будто зеленые облака плывут в голубом небе.

Много раз испытанное и всегда по-новому острое блаженство коснулось Зои — она ступила в лес. Хотя лесом едва ли можно было назвать маленький островок зелени, пересеченный то тут, то там тропинками, с пожелтевшими и скошенными полянками, с редкой зеленью кустарника, с остроконечными рядками недавно посаженных елочек. Лес, лес… Воображение Зои дорисовывало намеченные контуры, будя воспоминания о прогулках за город, о своем детстве.

Здесь веяло другим воздухом — чистым, легким, лесным. Здесь было тихо: ушел в поднебесье, успокоился гул самолетов. Глаза Зои скользили по земле, быстрым движением она срывала то полевую кашку, то колокольчик то какую-нибудь травинку. Закидывала голову вверх и прислушивалась к щебету птиц, пытаясь найти их в зарослях сучьев, и тут же взгляд ее опять загорался, и она с волнением следила за полетом бабочки.

— Смотри какие у нее крылышки. Сто раз думай — не придумаешь.

И Борис, невольно поддавшись восторгу Зои, смотрел, как кружилась, то взмывая, то опускаясь, черно-желтая красавица бабочка.

А через минуту Зоя уже снова кричала:

— Как называется этот цветок?

— Это не цветок, это листья.

— Не знаешь. Смотри, — она прислонила к щеке Бориса одну сторону листа. — Мягкая, да? Гладкая? А теперь? — лист повернут другой стороной. — Чувствуешь, какая шершавая, да? Жесткая? Мать-и-мачеха — держи.

— В самом деле…

Маленький зеленый квадратик они обследовали вдоль и поперек. Они шутили, смеялись, вели самый неприхотливый, пустяковый разговор. Букет полевых трав в руках Зои стал торжественным трофеем, добытым в этом походе.

Они решили позавтракать в кафе, тут же в аэропорту. Нагрузившись в буфете закусками и бутылкой минеральной воды, отыскали уютный столик в уголке зала, откуда был виден край площадки с галантерейным киоском.

— Борис, ты? — услышали они вопрос и обернулись.

— Фаринов! — Борис протянул руку.

— Ну встреча! Проводил родственника, иду…

Одного взгляда Зое было достаточно, чтобы понять: перед ней — уверенный в своей неотразимости, привыкший к постоянному вниманию и сервису пассажир.

— Прости, пожалуйста, — дернулся Борис. — Знакомьтесь.

Взгляд Бориса устремился на Зою и на Фаринова; откровенно нежный — на Зою, доверительно-мужской — на Фаринова.

— Ах, вы завтракаете? Я не буду вам мешать. Если можно, стакан воды.

— Ради бога, ради бога.

— Борька, помнишь Сочи!

— Как же, как же!

Фаринов — высокий, широкоплечий, смахивающий на боксера, мускулы у него так и выпирали из-под закатанных рукавов рубашки. Борис тоже широкоплеч, но гораздо ниже ростом, и потом, этот мальчишеский румянец во всю щеку. У Фаринова лицо непроницаемое, с синеватым оттенком. Совершенно разные молодые люди. Однако стоило им появиться вместе, как возникало нечто такое, что объединяло обоих, будто что-то переливалось, переходило от одного к другому, всего скорее, от Фаринова к Борису, хотя не сразу, не моментально уловишь, что именно, а только побыв с ними, присмотревшись внимательнее, замечаешь: если Фаринов и Борис рядом и если есть третий — их глаза излучают одинаково чрезмерную доброжелательность, одинаковое почтение и благородную сдержанность.

Тем не менее Фаринов с первого взгляда не понравился Зое. Может, ей не понравилась его манера разговаривать чуть свысока. Хотя все интонации вроде на месте, хотя улыбка излучает радушие. Бывают такие натуры, от которых за версту несет высокомерием. По поводу этой версты есть, конечно, оригинальные соображения: маска, оболочка, прикрытие для ранимой, прекрасной души. Но если человек в самом деле что-то значит, он никогда не будет пускать пыль в глаза.

От Фаринова, однако, не ускользнула настороженность Зои. Ее суховатая сдержанность, с которой она встретила его, лишь добавила масла в огонь, заставив срочно переменить тактику. Уж такой человек был этот Фаринов, умел в любой обстановке, будь тут хоть сотня незнакомых людей, приспособиться к окружающим и повернуть впечатление в свою пользу. Какая-то стюардесса! А Борька влип и тянет резину. Ну, детский сад! Он пропустил мимо ушей сдержанные реплики Зои и как ни в чем не бывало, будто сто лет знакомы, стал расспрашивать ее о полетах, о трудной работе в воздухе, о капризах пассажиров, о чуткости и внимании, о которых так много пишут, и всегда, вот парадокс, в одностороннем значении — он разматывал и разматывал все ее дела и заботы, какая-нибудь да затронет ее, какая-нибудь да станет общей.

И кажется, Зоя не устояла перед его веселым добродушием, или, может быть, она посчиталась с тем, что Фаринов — приятель Бориса. Одним словом, шутки по поводу капризных пассажиров развеселили ее. И этого было достаточно Фаринову — впечатление создано, линия поведения определена: надо быть душевным, никакой развязности… Бортпроводница, конечно, простовата, но что-то в ней есть. Она вдохновляет. Где, интересно, откопал ее Борька?

Рядом за столик сел парень в спортивном костюме и в белом с черной полоской шлеме. Мотоциклист. Чашечку кофе парень поставил на столик, шлем положил на свободное кресло.

— Интересно, чего дают эти горшки? — спросил тихо Борис, показывая глазами на шлем. — Голову они наверняка не спасают, если крепко ударишься?

— В древности был случай, — улыбнулся Фаринов, почтительно повернувшись к Зое. — В одной восточной стране торговец шляпами горел синим пламенем. Не шел у него товар. Понятно, на востоке чалму носят. У торговца все склады шляпами забиты. Что делать? Тут какое-то влиятельное лицо возьми да шепни султану: «Пора вводить цивилизацию». Султан указ: чалму долой, всем носить шляпы! Ну и пошло. У торговца товар нарасхват. Вот так…

— Не пойму, при чем же тут горшки, — сказал Борис.

— А при том. Наделали горшков — и приказ: без горшка на мотоцикле ни-ни… А голове, конечно, все равно, как разбиваться — в горшке или без горшка, если к тому же хороший удар.

Фаринов даже не улыбнулся. А Борис хохотал. Ну и горазд его дружок на выдумки, закрутит — до понедельника не растрясешь. Легко с таким веселым, находчивым человеком. Борис поглядывал на Зою, как бы приглашая и ее посмеяться, оценить остроумие и общительность своего приятеля.