Свидетель

Рука легла мне на плечо. Подле стоял камергер. Мы вышли за ворота, и он сказал:

— Ты удостоился высокого внимания, Орион! Говоривший с тобою — государь Пётр Фёдорович!..

Как ни насмехался я про себя надо всем напыщенным, рассчитанным на болвана обрядом, известие сие наполнило меня неким самодовольством. Впрочем, в следующую минуту самодовольство сменилось ужасом: «Сам государь пособляет бесовскому заговору, вряд ли догадываясь о его целях, что же мне гордиться таковым государем?..»

Ужинал я у господина Хольберга. Я вручил ему снятые копии челобитных, в коих выражалось возмущение нововведениями и доказывалась их противоправность. Когда я отчитался обо всех делах в Синоде, камергер похвалил меня:

— Нам очень опасен архиерей Дмитрий, — сказал он. — Именно он рассевает негодование и ропот среди духовенства, хотя и прикидывается овцою. Легко вовсе сломить его, у нас полно улик, но мученик страшен. Мученик возбудит тёмный русский народ и может направить его гнев не в ту сторону… Мы пытались застращать старика. Государь, пригласив его к себе, топнул на него ногою и повелел, чтобы в церквах оставлены были отныне лишь образы Христа и Богородицы, а прочие иконы были бы сняты и сожжены. Архиерей вздумал было вспыжиться и, конечно, получил ещё и сверх того: пылкий государь пригрозил потребовать, чтобы все попы сбрили бороды и вместо длинных ряс стали бы носить короткие платья, какие в обыкновении у протестантских пасторов.

Я засмеялся, не удержавшись: неужели государь не мог сообразить, что таковая угроза крайне унизительна, бестолкова и противна его собственным интересам?

— Что же здесь смешного? — насторожился камергер.

— А то, что старичок вряд ли разумеет по-немецки, — нашёлся я. — И они разговаривали, поди, через толмача — русский царь и первосвященник русской церкви?

Тут уже и камергер залился смехом.

— Через толмача, через толмача! — подтвердил он. — Внушено было государю, что ядовитый старикашка повсюду поносит Петра Великого, якобы отворившего двери богомерзким ересям. Ну, а Пётр Фёдорович весьма чувствителен до славы деда, вот он его тотчас и переплюнул!

Тут я попросил себе глоток пунша.

— Помилуй, брат мой, — изумился камергер, — ты же сего зелья и в рот не бирывал!..

Грусть терзала меня в продолжение всего стола, прибавляя дерзости в рассуждениях.

— Буде не образумится архиерей, придётся изобличить его в вопиющих нарушениях нравственности. Всё заготовлено. Мы подадим его толпе как второго патриарха Никона, раскольника, властолюбца и растлителя малолетних.

— О, вы преотменно ведаете историю России! — Я всей душою ненавидел камергера, обходившегося с чужою историей, будто с сукою на собственной псарне.

— Так, — важно ответствовал камергер, — я всегда отменно знаю страну, в которой служу. Если когда-либо придётся служить и тебе, допустим, в Турции, ты будешь наперечёт знать султанов и привычки их наложниц.

Я выразил крайнее удивление.

— Мы пишем одновременно две истории, — гордо объявил камергер. — Одна предназначена для профанов, удел которых — спячка. Другая — собственно для нас. Тысячи прилежных писак выбирают нужные факты, и мудрейшие из людей Ордена составляют истории, которые надлежит знать его высшим князьям.

— Вы читали сии сочинения? Ведь есть, наверно, и касательно России?

— Завтра я отбываю в Польшу, — сказал камергер, давая понять, что не хочет более развивать затронутую тему. — Мне надобно посетить Вильню, Полоцк, Менск и Краков. Братья перегрызлись из-за костей дохлого осла, их надо усмирить. Вернусь через несколько дней. Заключи же, что я буду лететь быстрее ветра.

Мне пришло на ум, что камергер дурачит меня. Я уже приметил, что сие было как бы обыкновением среди масонов.

— Хотелось бы поехать с вами, учитель, — мечтательно сказал я. — Лучше раз увидеть живое дело, чем тысячу раз слышать о нём.

— Ты льстишь, и сие подозрительно. Взять тебя уже решительно невозможно.

— И у вас не будет неудобств в сообщениях с тамошними братьями?

— Тем и велик Орден, что братья его по всему миру трудятся над возведением единого здания. Мы первыми устанавливаем мосты между народами, и они прочнее и выше всякой политики и всяких соображений языка и народного быта.

— И всё же народы не торопятся понять наши цели, — с притворным вздохом сказал я. — Если от темноты, то долго, слишком долго длится мрак на земле. Вы говорили, первым великим мастером был Неврод, преемники же его — Соломон, Кир и Навуходоносор. [49] Иные из императоров Рима усердно покровительствовали тайным ложам света. Когда сие было? Много ли мы преуспели?

— Бессомненно, — отвечал камергер, — мы преуспели. И сами не торопимся рассеять мрак. Хорошенько помысли, и ты поймёшь, что всякая тайна требует мрака… Именно во мраке, не страшась наводнений, засух и мирских страстей, мы неустанно возводили своё здание, и ныне весь мир соткан из золотых нитей наших одежд. Восток и Запад, Север и Юг — мы движемся неостановимо, разрушая преграды… И здесь, в России, настолько унавожена почва, что иные из птенцов Петра, окрепнув, основали новые гнёзда. Барон Лефорт двадцать лет назад возобновил наше дело в Польше, найдя опору в Станиславе Мнишке.

49

Нимврод — в ветхозаветной мифологии богатырь и охотник, внук Хама, царствовал в Месопотамии. Руководил постройкой Вавилонской башни — «дома Нимврода». Соломон — царь Израильско-Иудейского государства, в ветхозаветных книгах изображается величайшим мудрецом всех времён; строитель храма в Иерусалиме — «храма Соломона». Кир — древне-персидский царь (558–530 до н. э.), принял титул «царя Вавилона». Навуходоносор — царь Вавилонии (604–562 до н. э.), превратил Вавилон в неприступную крепость.

— Люди любят свободу, — сказал я. — Не все захотят поклоняться новому богу.

— Заставим, — уверенно произнёс камергер. — Ложь, что человек рождён для свободы. Он рождён для рабства, и вся задача заключается лишь в том, чтобы сделать рабство привлекательным, а рабов утешливыми. Возьми младенца на другой день после того, как он покинул материнское чрево. Его уже сковывают сословие, достаток родителей, предрассудки века… Должно громче всех говорить о свободе, но свободу надо выкорчёвывать, так мы легче добьёмся общего освобождения. Если угодно, нам выгодно полное бесправие людей, и сие примечательный парадокс. Но, как говорит Каббала и вся оккультная наука, [50] вселенная держится не на слонах, а на парадоксах. Бесправные раболепны, а раболепные не смеют и заикаться о правде. Не имея представления об истине и правде, они никогда не выберутся из трясины противоречий, которые сами же породили.

50

Каббала (дословно — предание, традиция) — мистическое учение, возникшее в иудаизме приблизительно в IX веке и получившее окончательное оформление в среде испанских евреев в XIII веке. Каббала синтезирует представления иудаистического толка с гностицизмом и неоплатонизмом, опираясь на традиции «тайного знания» александрийского Египта.

— Не понимаю, как сие послужит утверждению всемирного братства.

— Не требуй объяснений, ты ещё у самых истоков просвещения! Мы освободим Россию тогда и только тогда, когда русские станут ненавидеть Россию и сожалеть, что они рождены в ней!.. Ты ещё очень мало знаешь людей, мой друг. И знать народы, зная своих домашних, слуг и сослуживцев, никак неможно… Увеличение числа меняет и его закон. Люди любят чудо, а не правду, и охотнее поклоняются силе, а не истине. Все они лентяи, потому что рабы, не осознавшие себя!

— В ваших словах, учитель, всё столь перемешано, что трудно возразить против них.

— Преувеличенный Бог — уже бес. Всё, что несоразмерно, — лживо, запомни сие! В жизни нет людей, которые были бы красивее всех прочих или умнее всех прочих. Так и среди истин нет тех, какие были бы главнее самых обыденных: труд, добро, благодарность, любовь. И Богу большего понять не дано!..

Умел, умел многоопытный обольститель обращать сомнения в свою пользу! Видать, и его учили годами напускать туман в человеческую голову. Он перемешивал ложь и правду столь ловко, что и заядлому спорщику было не просто ухватить его за руку.