СволочЪ

Сейчас на таймере было ровно девять. Дживсу не надо было доставать его из кармана, чтобы убедиться. Он знал. Он сам ставил это последнее время. Последний срок. Граничный. Как финальная напоминалка.

Все.

Не успели.

— Не успели! Твою же мать! — Селд рухнул на колени прямо в грязь, ударил кулаком по ближайшему довольно толстому стволу — раз, другой, сбивая солидный пласт коры, пористой, черной, мокрой. Удары получались глухими, словно в тугую подушку. Начал материться — безадресно, бессмысленно, безостановочно. Сверху упала шишка, но в Селда не попала даже и близко, чвакнула в прикорневой бочажок. Соснянки не любили, когда их лупили чем ни попадя по основанию ствола, но особой точностью не отличались. Не то что грелли. Но грелль, пожалуй, поостерегся бы лупить даже Селд.

От того болота, сквозь которое пришлось с таким трудом продираться, была одна польза — а может, и вред, это как посмотреть, конечно. Несколько раз подряд булькнувший в промоины чуть ли не с головой (а иногда и с нею) Селд так матерился, что вывихнутая челюсть сама собой встала на место, позволяя ему теперь материться куда разнообразнее и намного более внятно.

Дживс остановился рядом, переводя дыхание. Оперся о ствол — тоже соснянка. Но раза в три толще, а значит, и реагировать будет медленнее. К тому же он и не лупит — так, прислонился, давление минимальное, повреждение коры отсутствует. Можно вполне безопасно чуток отдохнуть — три-четыре вдоха, вполне достаточно.

— Пошли. Что расселся.

— Куда?! — Селд прекратил тоскливо материться и запрокинул лицо, грязное и искаженное отчаяньем. — Ты что, ни хрена не понял?! Все кончено! На хрен! Мы опоздали! У нас был шанс! А мы его просрали! Ларт на нас надеялся, и он… А мы… Слышишь, ты, хренов ублюдок, мы опоздали! Они забрали его! Эти хреновы суки… Забрали, слышишь?! И мы ни хрена…

— Кончай истерить. Еще никто никого не забрал. Никуда. У нас есть время. Пока есть.

— Какое сучье время?! Девять! Я не глухой нахрен! Эти сучьи твари уже там! И мы ничего… как последние… Они…

— Они только прилетели. Только что. Пока оформят бумаги. Пока подпишут. Бухгалтерия. Архив. Шеф. Передача прав. Акты списания. Передача на баланс. До офиса — тоже время. И там… Его же не сразу ликвидируют. Сначала — стенд. Испытания. Тоже время. Наше время. Со взломанными кодами он уйдет. Сможет. В любой момент. Даже со стенда.

— А если… — спросил Селд после короткой паузы совсем другим тоном. Но не договорил. Глянул только быстро — и тут же отвел взгляд. Он все-таки был хорошим копом, Селд. А если бы произнес до конца тот вопрос, который поторопился задать, не подумав, — то не смог бы уже таковым оставаться. Хотя бы в собственных глазах, остальные-то все равно вряд ли узнают, да только это неважно. Главное, что сам ты об этом будешь знать. Всегда главное.

А вот если бы этот вопрос не пришел Селду в голову первым по умолчанию (потому что а как же иначе-то?) — он вообще не мог бы считаться хорошим копом. Ни в своих глазах, ни в глазах Дживса или Ларта, а что там по этому поводу думает Шеф — никому из них было не интересно.

— Вставай. Пошли.

Офис «АванGARDа» — не военная база. Киборг с тем боевым опытом, что имелся у Сволоча, уйдет оттуда влегкую. Особенно — если не будет стараться избегать так называемых сопутствующих потерь. И оставалось только уповать на то, что у этой конкретной взятой за шкирку сволочи всегда было довольно странное и нетипичное для киборга предубеждение против этих самых потерь. Даже во время боя. Даже среди лиц, и отдаленно не подпадающих под категорию охраняемых объектов. В конце концов, он тоже был хорошим копом…

Был. И будет.

Дживс оттолкнулся от ствола, выдрал ногу из грязи (стоило остановиться — как начинало засасывать). Пошел в сторону просвета между деревьями. Жаль, что сразу не выломал палку, было бы удобнее. А сейчас уже смысла нет. Потому что вот она, дорога. И фургончик, явно не просто так помигивающий фарами у обочины.

33. Время Х (или Те же и Гарик)

Те же и Гарик

Двери лифта с шипеньем втянулись в пазы, и Гарик шагнул в холл десятого этажа, с вялой небрежностью отмахнувшись жетоном «АванGARDa» в сторону поста дежурного оперативника. В центральном полицейском участке Новобокайды Гарику ранее бывать не доводилось, но ни спрашивать дорогу, ни даже просто осматриваться он не стал. Умному человеку подобные глупости ни к чему, а Гарик был очень умным. Планировка у таких учреждений стандартная, тот, кто видел один полицейский участок, видел их все. Чего тут рассматривать? Чахлые пыльные фикусканции по углам? Жалкую доску почета «лучший коп недели-месяца-года»? Жалкую стенгазетку с убогими шуточками про коллег и осторожными — про начальство?

Скука.

Люди вообще по большей части оказывались скучны и убоги, стоило познакомиться с любым из них чуть ближе простого «привет-как-дела». Работать с ними было неинтересно до оскомины, общаться противно, соперничать глупо. Ну какие из них соперники? Детский садик, штаны на лямках. Возня в песочнице на предмет чьи куличики лучше.

Собственно, именно в детском саду Гарик и понял впервые, насколько смешны и глупы люди в целом и его сверстники в частности — когда пытался объяснить согруппнику, которого по неизжитой тогда еще детской наивности и вере в лучшее почитал если и не другом, то хотя бы приятелем принцип работы радиоуправляемого флаера.

Гарику тогда было чуть больше трех, его другу, чье имя он уже не помнил, — почти четыре. Но этот так называемый друг, хоть и был старше, но так и не смог совместить в своем убогом мозгу игрушку и управляющий ею планшет. Несмотря на то, что Гарик ничего не говорил ни о компенсаторе гравитации, ни об электрических цепях или электромагнитном диполе — только о джойстике, которым можно было направлять модель в разные стороны, и кнопочке, интенсивностью и глубиной нажатия на которую регулировались высота и скорость полета. Гарик уже тогда понимал, что люди глупы. Просто еще не понимал: насколько.

Друг внимательно выслушал подробнейшую инструкцию, сурово супя светлые бровки, потом взял флаер за крышу всей пятерней и, игнорируя планшет, повез машинку сначала по полу, потом по стене, сопровождая это действие ритмичными подвываниями «вжжжиу-вжжжиу», долженствующими изображать звук мотора.

Вот тогда-то ошеломленный Гарик и понял, что люди — идиоты. А еще через некоторое время убедился, что это состояние не проходит с возрастом. И продолжал с мрачным удовлетворением убеждаться снова и снова на всем протяжении своей жизни.

Киборги, особенно те, что переставали подчиняться программе, — дело совсем другое, они таили в себе множество неожиданностей и сюрпризов. Работа с таким богатым материалом стимулировала творческий подход, будила любопытство и могла доставить массу дополнительного удовольствия человеку, понимающему кое в чем толк и имеющему определенные склонности, — а Гарик был именно из таких. Работать с киборгами Гарику нравилось. Очень.

Во-первых, к поисковому исследовательскому азарту добавляется адреналин: стоит чуть не уследить или дать немножечко нечеткий приказ — и все, пиши пропало, весь кайф мимо, кишки развешаны по люстрам, тарам-тарам и вновь тарам, и два прекрасных тона мы видим под балконом: на сером красное, смесь мозга и бетона. Приятное зрелище разве что для художника-абстракциониста, для кибернета же обида и облом по всем статьям. Когда еще в следующий раз попадется такая лакомая няша, настоящий неуправляемый кибер шпионской линейки? Не какой-то там вшивый толстокожий шварц, до которого хрен достучишься без монтировки, не занюханный брюсик — настоящая элита. Ну конфетка же просто, аж штекера чешутся!

Ай, какая конфетка…

33-1. Те же и Гарик — снова

Те же и Гарик,

Продолжение

Но этим первым вкусности не кончаются! Есть ведь еще и во-вторых. А иногда и в-третьих. и вообще много чего вкусного и приятного можно ожидать от пошедших вразнос киберов.

Например, сопротивление.

Шагнувшие за грань программы всегда сопротивляются. Всегда! Даже когда понимают, что бесполезно. Даже когда убеждаются, что нет смысла и сопротивлением только делают себе же хуже и больнее. Все равно. Мечутся до последнего, ищут лазейку. Даже когда им все-все-все уже объяснишь тысячу раз, хотя вроде бы и с первого понять и запомнить должны были. Не люди, чай! Причем искренне объяснишь, Гарик интересовался процентами искренности каждый раз — и каждый же раз убеждался, что очень-таки даже, редко когда ниже 80 %, можно вполне заслуженно гордиться своей честностью.