Поэма

Памяти младшего лейтенанта Владимира Павловича Антокольского, павшего смертью храбрых 6 июня 1942 года

1

— Вова! Я не опоздал? Ты слышишь? Мы сегодня рядом встанем в строй. Почему ты писем нам не пишешь, Ни отцу, ни матери с сестрой? Вова! Ты рукой не в силах двинуть, Слёз не в силах с личика смахнуть, Голову не в силах запрокинуть, Глубже всеми лёгкими вздохнуть. Почему в глазах твоих навеки Только синий, синий, синий цвет? Или сквозь обугленные веки Не пробьётся никакой рассвет? Видишь — вот сквозь вьющуюся зелень Светлый дом в прохладе и в тени, Вот мосты над кручами расселин. Ты мечтал их строить. Вот они. Чувствуешь ли ты, что в это утро Будешь рядом с ней, плечо к плечу, С самой лучшей, с самой златокудрой, С той, кого назвать я не хочу? Слышишь, слышишь, слышишь канонаду? Это наши к западу пошли. Значит, наступленье. Значит, надо Подыматься, встать с сырой земли. И тогда из дали неоглядной, Из далёкой дали фронтовой, Отвечает сын мой ненаглядный С мёртвою горящей головой: — Не зови меня, отец, не трогай, Не зови меня, о, не зови! Мы идём нехоженой дорогой, Мы летим в пожарах и в крови. Мы летим и бьём крылами в тучи, Боевые павшие друзья. Так сплотился наш отряд летучий, Что назад вернуться нам нельзя. Я не знаю, будет ли свиданье. Знаю только, что не кончен бой. Оба мы — песчинки в мирозданье. Больше мы не встретимся с тобой.

2

Мой сын погиб. Он был хорошим сыном, Красивым, добрым, умным, смельчаком. Сейчас метель гуляет по лощинам, Вдоль выбоин, где он упал ничком. Метёт метель, и в рог охрипший дует, И в дымоходах воет, и вопит В развалинах. А мне она диктует Счета смертей, счета людских обид. Как двое встретились? Как захотели Стать близкими? В какую из ночей Затеплился он в материнском теле, Тот синий огонёк, ещё ничей? Пока он спит, и тянется, и тянет Ручонки вверх, ты всё ему отдашь. Но погоди, твой сын на ножки встанет, Потребует свистульку, карандаш. Ты на плечи возьмёшь его. Тогда-то Заполыхает синий огонёк. Начало детства, праздничная дата, Ничем не примечательный денёк. В то утро или в тот ненастный вечер Река времён в спокойствии текла. И крохотное солнце человечье Стучалось в мир для света и тепла. Но разве это, разве тут начало? Начала нет, как, впрочем, нет конца. Жизнь о далёком будущем молчала, Не огорчала попусту отца. Она была прекрасна и огромна Все те года, пока мой мальчик рос, — Жизнь облаков, аэродромов, комнат, Оркестров, зимних вьюг и летних гроз. И мальчик рос. Ему ерошил кудри Весенний ветер, зимний — щёки жёг. И он летел на лыжах в снежной пудре И плавал в море — бедный мой дружок. Он музыку любил, её широкий Скрипичный вихорь, боевую медь. Бывало, он садится за уроки, А радио над ним должно греметь, Чтоб в комнату набились до отказа Литавры и фаготы вперебой, Баян из Тулы, и зурна с Кавказа, И позывные станции любой. Он ждал труда, как воздуха и корма: Чертить, мять в пальцах, красить что-нибудь… Колонки логарифмов, буквы формул Пошли за ним из школы в дальний путь, Макеты сцен, не игранных в театре, Модели шхун, не плывших никуда… Его мечты хватило б жизни на три И на три века, — так он ждал труда. И он любил следить, как вырастали Дома на мирных улицах Москвы, Как великаны из стекла и стали Купались в мирных бликах синевы. Он столько шин стоптал велосипедом По всем Садовым, за Москвой-рекой И столько плёнки перепортил «ФЭДом», Снимая всех и всё, что под рукой. И столько раз, ложась и встав с постели, Уверен был: «Нет, я не одинок…» Что он любил ещё? Бродить без цели С товарищами в выходной денёк, Вплоть до зимы без шапки. Неприлично? Зато удобно, даже горячо. Он в сутолоке праздничной, столичной Как дома был. Что он любил ещё? Он жил в Крыму то лето. В жарком полдне Сверкал морской прилив во весь раскат. Сверкал песок. Сверкала степь, наполнив Весь мир звонками крохотных цикад. Он видел всё до точки, не обидел Мельчайших брызг морского серебра. И в первый раз он девочку увидел Совсем другой и лучшей, чем вчера. И девочка внезапно убежала. И звонкий смех ещё звучал в ушах, Когда в крови почувствовал он жало Внезапной грусти, чаще задышав. Но отчего грустить? Что за причина Ему бродить между приморских скал? Ведь он не мальчик, но и не мужчина, Грубил девчонкам, за косы таскал. Так что же это, что же это, что же Такое, что щемит в его груди? И, сразу окрылён и уничтожен, Он знал, что жизнь огромна впереди. Он в первый раз тогда мечтал о жизни. Всё кончено. То был последний раз. Ты, море, всей гремящей солью брызни, Чтоб подтвердить печальный мой рассказ. Ты, высохший степной ковыль, наполни Весь мир звонками крохотных цикад. Сегодня нет ни девочки, ни полдня… Метёт метель, метёт во весь раскат. Сегодня нет ни мальчика, ни Крыма… Метёт метель, трубит в охрипший рог, И только грозным заревом багрима Святая даль прифронтовых дорог. И только по щеке, в дыму махорки, Ползёт скупая, трудная слеза, Да карточка в защитной гимнастёрке Глядит на мир, глядит во все глаза. И только еженощно в разбомблённом, Ограбленном старинном городке Поёт метель о юноше влюблённом, О погребённом тут, невдалеке.