Сыновья
Шрифт:
— Я не хочу есть, мама.
Но Фрида Брентен уже поставила чайник на плиту.
— Стираешь на людей?
— Не спрашивай! С тех пор, как пришлось продать магазин, все пошло под гору. Я рада хоть что-нибудь заработать. Но убирать конторские помещения ноги мои не позволяют. Стирать — это я еще могу.
Карл Брентен поднял голову и повернулся лицом к двери. Он сидел в кресле, спиной к двери. Вальтер видел, что руки отца беспокойно скользят по подлокотникам кресла. Лицо как-то неестественно раздуто, щеки, шея и подбородок дрябло обвисли.
— Здравствуй,
Вальтер взял его руку и испугался, такая она была вялая, бессильная. Губы шевелились, но слов не слышно было. Он придвинул стул и сел против отца.
— Ты болен, папа?
— Всё глаза, знаешь ли. Глаза меня совсем убивают.
— Надо тебе исследоваться.
— Нет, нет! — с ужасом отмахнулся Карл Брентен. — Бога ради, никаких исследований. Я все равно долго не протяну.
— Ну что ты в самом деле? Тебе еще и пятидесяти нет, а ты собираешься поставить точку.
— Один глаз они мне погубили. Если еще… Нет, уж лучше конец.
— Брось, папа, эти речи. Ты ведь еще видишь. И если…
— Еще, сынок! Да, еще. Но как раз здоровый глаз меня и беспокоит. Со дня на день он видит все хуже.
— Теперь я дома, папа, и все будет хорошо. Вылечим тебя. Поместим в санаторий.
— Для бедного человека санаторий — его кровать.
Вальтер незаметно оглядел комнату. Она показалась ему какой-то странно пустой. Присмотревшись, он увидел, что нет комода красного дерева. И стенных часов, мелодичный звон которых так любил отец. И еще, наверно, немало вещей не хватает.
— Ты был уже в МОПРе? — спросил отец.
— Я еще нигде не был. Ведь только час назад меня выпустили… МОПР? Что это такое и что мне там делать?
— Освобожденные политические заключенные получают там пособие. Говорят, размер его устанавливается по длительности заключения.
У Вальтера вся кровь отхлынула с лица. Плохо, видно, очень плохо обстоят дела…
IV
Вальтеру показалось, что Кат удивительно переменилась. Стала очень стройной. И волосы коротко остригла.
— Твои чудесные волосы!..
— Они были чересчур длинные и тяжелые, у меня вечно болела голова, — ответила Кат несколько раздраженно. Коротко стриженные волосы только, что входили в моду, и случалось, что мальчишки на улице кричали ей вслед: «Гляди-ка, Аста Нильсен!»
— Так вот сразу взять и обкорнать…
— Тебе очень нужны были мои волосы?
— Почему столько нервозности?
— Нет никакой нервозности, я рада, что ты наконец на воле.
— И какая ты стройная стала!
— Это все покрой платья. Ты, однако, нисколько не исхудал. Пожалуй, даже пополнел.
— От жидкой баланды. И от сиденья.
Так протекала их встреча после многомесячной разлуки. Оба чувствовали глубокое отчуждение.
Под вечер, когда Кат освободилась, они встретились на Стефансплаце, у входа в Ботанический сад. Густым потоком, устремляясь к вокзалу городской железной дороги Даммтор, шли конторские служащие.
— Какие у тебя планы на сегодняшний день? — спросила Кат.
—
Никаких.— Никаких? Как это понять?
— Я хотел повидаться с тобой, поговорить обо всем.
— Хочешь посмотреть на него?
— С удовольствием.
— Хорошо. Возьмем такси.
— В кармане у меня пусто, — сказал Вальтер.
Сидя в дребезжащем такси, Кат рассказывала:
— Ему там хорошо. Старики просто трогательны. Он так и брызжет жизнерадостностью. Правда, это недешево обходится.
Вальтер между тем прикидывал, сколько месяцев сейчас ребенку. Еще и полугода нет ему. Он спросил:
— Часто ты его навещаешь?
— Часто ли? Да чуть не каждый вечер. В субботу забираю его к себе. До недавнего времени я ведь его еще кормила.
— Почему ты отдала его?
— А что ж мне было делать? Ведь я работаю… Тут уж думано-передумано, поверь!
— Теперь и я буду зарабатывать.
— Пока в кармане у тебя ветер свищет.
— В тюрьме я не зарабатывал.
Не доезжая Конного рынка, перед старинным двухэтажным домом, много лет назад бывшим, вероятно, летней резиденцией какого-нибудь патриция, Кат велела шоферу остановиться. Она расплатилась и, опережая Вальтера, поспешила к дому; над подъездом в стиле барокко еще можно было различить дату: 1797 год.
Фрау Клингер, женщина лет под шестьдесят, с хорошим лицом, полным материнской доброты, встретила Кат, как члена своей семьи, и долгим испытующим взглядом посмотрела на Вальтера. Она, по-видимому, догадывалась, что это отец ребенка.
Кат, стремительно пройдя через квартиру, выбежала в сад. Там, под старым каштаном, в белой коляске, лежал малыш.
Вальтер еще только подходил к дверям, выходившим в сад, а Кат уже успела вынуть сынишку из коляски, и Вальтер увидел у нее на руках смеющееся крохотное существо, весело болтающее ножками.
— Он уже очень хорошо сидит, — сказала фрау Клингер. — Еще немного, и, уверяю вас, он встанет на ножки.
Кат поднесла сынишку к Вальтеру.
— Ну, нравится?
Она была гордой и счастливой матерью.
— Хорошенький парнишка, — смущенно промямлил Вальтер. Малыш показался ему чересчур круглым, толстым. Но личико у него все же было милое, располагающее.
Кат высоко подбросила ребенка и, радостно смеясь, посадила его на руку. Ей нравилось, когда сынишка, как она называла его, растягивал от удовольствия рот до ушей и болтал ручками и ножками.
— На, подержи его.
Вальтер покраснел.
Беспомощно держал он крохотное создание на руках и вымученно улыбался. Фрау Клингер рассмеялась — такой у него был растерянный вид и так неловко он держал ребенка. Кат поспешила взять у него малыша.
— Ты так держишь его, что страх берет — вот-вот уронишь.
Вальтер огляделся. Сад небольшой. Деревья очень старые. Газон под раскидистыми, пышными кронами, вероятно, столетних каштанов так ровно подстрижен и так густ, что кажется бархатным. Тихо было здесь, по-деревенски тихо, не верилось, что находишься в центре большого города.