Сыщик

вы можете смеяться и шутить,

а мне возврата нет, я пережил так много,

и больно, больно так в последний раз любить…

Давно уже на душе у него не было так уютно. Совершенно неважно, что думает о нем Штепанек — эксцентричный русский князь из тех мест, где медведей стреляют с крыльца, а вороны замерзают на лету, может вести себя, как загадочному русскому и положено…

Полностью он, конечно, не расслабился, памятуя о возможных неприятных встречах, время от времени зорко поглядывал на дорогу, прикасался к браунингу в потайном кармане. Впрочем, мало что удавалось разглядеть за пределами колышущихся пятен тусклого света, время от времени вырывавших из мрака придорожный кустарник и стволы деревьев, — но лошади шли спокойной рысью, никто не бросался наперерез, не стрелял, не выказывал враждебных намерений.

А там и в Вену въехали, потянулись улицы, широкие и узенькие, прямые и кривые. Как это случается в незнакомом городе, Бестужев представления не имел, где именно они сейчас проезжают — даже те улицы, на которых он бывал часто, в темноте казались никогда не виденными. Вена не принадлежит к числу тех европейских столиц, где ведется оживленная ночная жизнь, — в реальности она совсем не такова, как в венских опереттах. Пустые улицы, редкие экипажи, тускловатые фонари, размеренно шагающие полицейские… На какой-то миг Бестужев и в самом деле ощутил себя персонажем авантюрного романа: тайные агенты, зловещие анархисты, охотящиеся друг за другом посланцы, загадочный аппарат, гениальный изобретатель, взрывы бомб и револьверная стрельба, извилистые узкие улочки старинной части города, зыбкий свет, таинственные тени… Ну, что поделать — и авантюрные романы, если вдуматься глубоко, берут основание в жизни…

Дом, где снимал квартиру поручик Лемке, как раз и располагался в старой части города, где иные дома помнили турецкую осаду. Когда фиакр остановился у парадного, Бестужев первым выскочил наружу — уже почти полностью протрезвевший. Держа руку поближе к потайному карману, всматривался и вслушивался — но ничего подозрительного вокруг не усматривалось. Тишайшая узкая улочка с редкими фонарями, высокие и узкие дома, где ни одно окно не горело…

Штепанек выбрался следом, остановился у дверцы, озираясь, как Бестужев моментально подметил, с неприкрытым удивлением — ну конечно, после особняка графини Бачораи и еще более роскошной загородной резиденции барона он явно ожидал, что загадочный сибирский князь привезет его в поместье, роскошью не уступающее вышеназванным…

Подкатил фиакр, из которого выпрыгнул Лемке. Судя по его спокойному виду, слежки за Бестужевым не было.

— Возьмите квадратный ящик, Иван Карлович, — сказал Бестужев. — А я — вон тот, продолговатый. Осторожно, одна стенка там из стекла… Густав, ожидайте.

Густав меланхолично кивнул, сутулясь на облучке.

— Послушайте, господа. — В голосе Штепанека впервые прорезалось некоторое беспокойство. — Что все это значит? Это место никак не похоже…

Бестужев не собирался разводить психологию с прочувствованными уговорами — следовало экономить время, час был уже довольно поздний, почти утро.

— Господин инженер, — сказал он сугубо барственным тоном. — Ваш наниматель, господин барон, кажется, выразился достаточно ясно? Вы на некоторое время переходите, так сказать, на службу ко мне. Какая вам разница, в каких именно домах пускать в действие ваш аппарат? Могу заверить, вам будет достойно уплачено…

Именно этот тон подействовал лучшим образом: должно быть, за время скитаний по бродячим циркам и особнякам аристократов изобретатель и лишился изрядной доли гонора. Он замолчал и, пожимая плечами, пошел следом за отпершим парадное своим ключом Лемке. Бестужев на какое-то время задержался у входной двери, пока не показался экипаж с людьми Аверьянова — он подкатил неспешно, остановился поодаль, и никто оттуда не вышел. Значит, все в полном и совершеннейшем порядке…

Он подхватил продолговатый фанерный ящик с треногой и направился в парадное. Перепрыгивая через три ступеньки, добрался до дверей квартиры аккурат в момент, когда Лемке уже внес туда ящик и осторожно устанавливал его в прихожей. Газовый рожок довольно ярко освещал прихожую — аккуратную, по-немецки чистенькую, опрятную, но никак не похожую на княжеское жилище. Бестужев вновь увидел на лице Штепанека явное недоумение — но это уже не имело никакого значения…

— Прошу, — показал он рукой.

В гостиной — опять-таки опрятной, но небольшой и обставленной крайне заурядно — из-за стола поднялся генерал Аверьянов, даже в штатском выглядевший чрезвычайно авантажно.

— Рад вас приветствовать, господин Штепанек, — сказал он с видимым облегчением. — Наконец-то свиделись…

— Что все это значит? — резко спросил инженер, пусть робко, но все же пробуя неприкрытый протест. — Куда вы меня привезли и зачем?

— Куда — это, право же, несущественно, — глазом не моргнув, сказал генерал. — Гораздо более существенно — зачем. Не вижу причин скрывать: господин Штепанек, у нас есть намерение сделать вас достаточно богатым человеком… Надеюсь, вы ничего не имеете против?

— Объяснитесь, — сказал инженер, на глазах меняясь, превращаясь из недавнего приживала в того, каким он, должно быть, был раньше, не так уж и давно.

— Извольте. Генерал-майор Аверьянов, имею честь представлять Генеральный штаб Российской империи. Уполномочен вести переговоры о приобретении вашего аппарата и вашем устройстве на русскую службу в качестве консультанта. Вот мои полномочия.

Он извлек из кожаного бювара лист плотной бумаги и протянул Штепанеку. Бестужев успел заметить российский герб, отпечатанный крупными типографскими литерами угловой гриф какого-то учреждения, большую печать внизу, машинописный текст, замысловатую подпись…

«Такого на моей памяти еще не было», — ошеломленно подумал он. Бестужев плохо был знаком с практикой заграничной разведки, но не сомневался, что обычно выполняющие тайную миссию с чужими паспортами офицеры не берут с собой подобные официальным образом оформленные полномочия. И тем не менее мы именно это наблюдаем… Причины понятны: кто-то всерьез опасался, что Штепанек может не поверить одним словам, пусть и подкрепленным немалым количеством золота…

Аверьянов продолжал с той самой изысканной вежливостью, свойственной «моментам»: [8]

8

«Моменты» — ироническое прозвище в армии офицеров Генерального штаба.

— За приобретение в собственность патента и дополнительных чертежей я уполномочен предложить вам сто тысяч золотом. Сумму вашего жалованья, если не возражаете, мы могли бы сейчас и обговорить…

— Ничего не имею против, господин генерал, — сказал Штепанек, возвращая внушительную гербовую бумагу.

Это уже был совершенно другой тон и совершенно другой человек. Право слово, Бестужев его едва узнавал: прямо-таки на глазах совсем было павший на самое дно жизни инженер обрел несомненную надменность, уверенность в себе, спокойную вальяжность. Осанка его была самой что ни на есть горделивой, взгляд — чуть ли не высокомерным. Весь его облик выражал что-то вроде: «Ну вот, История и расставила все на свои места!».

«А ведь ты, братец мой, фрукт, — весело подумал Бестужев. — Тот еще фрукт. Гонористый, спасу нет. Ладно, какая разница, лишь бы дело сладилось…»

Не дожидаясь приглашения, Штепанек шагнул к столу и непринужденно уселся, вынул из кармана дрянненький серебряный портсигар, щелкнул крышкой. Генерал предупредительно пододвинул ему хрустальную пепельницу.

…Когда примерно через полчаса Бестужев с Аверьяновым вышли из дома, генерал, остановившись на ступеньках невысокого крыльца, без малейших попыток соблюдать генштабовский лоск совершенно по-мужицки утер ладонью пот со лба, шумно выдохнул: