Таинство

Она изобразила раздражение, снисходительно улыбаясь возлюбленному.

— Ему не нужно ничего, кроме ответов. А я говорю ему: отдайся течению, насладись им. Так нет же, ему нужно познать суть вещей. «Для чего мы здесь, Роза? Зачем мы родились?» — Она бросила взгляд на Хьюго, — Что, опять софистика?

— Нет, — сказал Стип, усмехаясь. — Я тебе не позволю так говорить.

Он встал и посмотрел на Хьюго.

— Вы, может быть, и не признаете это, но и в вашей голове крутится тот же вопрос. И не говорите, что это не так. Этот вопрос мучит всякое живое существо.

— Вот в этом я сомневаюсь, — вставил Хьюго.

— Вы не видели мир нашими глазами. Не слышали нашими ушами. Вы не знаете, как он стонет и рыдает.

— Попробуйте провести здесь одну ночь, — сказал Хьюго. — Я наслушался рыданий…

— Где Уилл? — неожиданно спросил Стип.

— Что?

— Он хочет знать, где Уилл, — пояснила Роза.

— Ушел, — ответил Хьюго.

— Он навещал вас?

— Да, приходил. Но я не смог его вынести и сказал, чтобы он уходил.

— За что вы его так ненавидите? — спросила Роза.

— Я его не ненавижу. Просто он мне не интересен, только и всего. У меня, знаете ли, был другой сын…

— Да, вы говорили, — напомнила Роза.

— Я его любил больше жизни. Вы таких ребят не видели. Его звали Натаниэль. Я говорил?

— Нет.

— Он был замечательный.

— И как Уилл к этому отнесся? — спросил Стип. Хьюго слегка нахмурился: его отвлекли от воспоминаний.

— К чему — к этому?

— К тому, что вы его прогнали.

— А бог его знает. Он всегда себе на уме. Я никогда не знал, о чем он думает.

— Это он унаследовал от вас, — заметила Роза.

— Может быть, — согласился Хьюго. — Так или иначе, но он не вернется.

— Он придет к вам еще раз, — сказал Стип.

— Я уверен, что нет.

— Поверьте мне — придет, — сказал Стип. — Это его долг.

Он бросил взгляд на Розу, которая осторожно присела на краешек кровати Хьюго и положила руку ему на грудь.

— Что вы делаете? — спросил он.

— Успокойтесь.

— Я спокоен. Что вы делаете?

— Это как благодать, — сказала она.

Хьюго обратился к Стипу:

— Что это она несет?

— Он придет отдать вам долг, Хьюго… — ответил Стип.

— Это что такое?

— …и он будет слаб. Мне нужно, чтобы он был слаб.

Хьюго теперь слышал стук у себя в висках, но становился спокойнее.

— Он и без того слаб, — проговорил он слегка заплетающимся языком.

— Как плохо вы его знаете, — сказал Стип. — Он столько всего повидал. Много чему научился. Он опасен.

— Для вас?

— Для моей цели.

Даже в этом полудремотном состоянии Хьюго понял, что они подошли к самому важному — к цели Стипа.

— И… в чем же именно… она… состоит? — спросил Хьюго.

— Познать Бога, — ответил Стип. — Когда я познаю Бога, я пойму, для чего мы родились, — она и я. Мы будем взяты в вечность и исчезнем.

— И Уилл мешает вам?

— Он отвлекает меня, — сказал Стип. — Он распускает слухи, будто я Дьявол…

— Ну-ну, — сказала Роза, словно успокаивая его. — Ты опять впадаешь в паранойю.

— Распускает! — с неожиданной яростью сказал Стип. — Что такое эти его треклятые книги, если не обвинения? Каждый снимок, каждое слово — как нож! Нож! Вот сюда! — Он ударил себя кулаком в грудь. — А ведь я был готов полюбить его!

— Был-был, — подтвердила Роза.

— Я бы холил его, сделал бы его моим идеальным дитятей.

Стип поднялся со стула и двинулся к кровати. Взгляд его был устремлен на Хьюго.

— Вы его никогда не понимали. Вот что обидно. Для него. Для вас. Вы были так ослеплены той смертью — не видели, кто живет рядом с вами, под самым вашим носом. Такой прекрасный человек, такой отважный, что я должен его убить, прежде чем он окончательно погубит меня.

Стип перевел взгляд на Розу.

— Давай кончай с этим, — сказал он. — На него не стоит тратить слова.

— Кончай с этим? — переспросил Хьюго.

— Ш-ш-ш, — сказала Роза. — Выкиньте все из головы. Так будет легче.

— Может быть, для вас… — сказал он и попытался сесть.

Но ей было достаточно легонько надавить ему на грудь, чтобы он остался на прежнем месте. Стук его сердца становился громче, веки — тяжелее.

— Ш-ш-ш, — повторила она, словно обращалась к беспокойному ребенку, — не двигайтесь…

Она чуть наклонилась — он почувствовал ее тепло, дыхание, и ему захотелось свернуться калачиком в ее объятиях.

— Я сказал, — тихо произнес Стип, — что он увидит вас еще раз. Но вы, Хьюго, его не увидите.

— О боже… нет…

— Вы его не увидите.

Он снова попытался встать с кровати, и на этот раз она позволила ему приподняться — достаточно, чтобы подвести под него руку и теснее прижаться к нему. Она стала напевать — тихую, усыпляющую колыбельную.

«Не слушай ее, — сказал он себе, — не поддавайся».

Но звук ее голоса был такой нежный, такой спокойный и утешительный, что Хьюго захотелось свернуться в объятиях этой женщины и забыть о хрупкости своих костей, об ожесточенности сердца; захотелось засопеть и приникнуть губами к ее наполненному молоком соску…

Нет! Это означало смерть! Он должен противиться ей. Его мышцам не хватало силы, чтобы освободиться. Он мог надеяться только на одно: что ему удастся втиснуть какую-нибудь важную мысль между его жизнью и той песнью, что она пела, — что угодно, только бы не раствориться в ее объятиях.

Книга! Да, он будет думать о книге, которую сможет написать, когда освободится от этой женщины. Книга, которая затронет души людей и изменит их. Что-нибудь исповедническое, может быть, написанное со свойственным ему сарказмом. Что-нибудь острое и язвительное, как можно более далекое от этой сладкой песенки. Он напишет правду: о Сартре, об Элеонор, о Натаниэле…