Талисман
Шрифт:
И вот получился купол небесный… Проволочки-оправы будто и не было, а плыли в голубом далекие птицы — два сходящихся углом серебряных крыла (так рисует птиц Люська). А может, это были облака — условные, какие любит изображать в своих орнаментах отец…
Я долго рассматривала талисман. Покачала на весу, держа за серебряный крючочек. «Мехри-гиё… Мехри-гиё…» — вышептывали чуткие нити. Перевернув, я заглянула в купол, потрогала пальцем серую галечку. Повторила, как заклинание: «Того, кто хранит семя мехри-гиё, будут любить все люди». Странно как… Семя растительное, а такая в нем сила… Есть оно —
Но почему же таинственное?
Мне говорила мама: «мехр», по-таджикски, «счастье». А еще — «солнце».
Я посмотрела в окно — мутное, в оспинах капель. И так мне захотелось солнца, тепла! Одуванчики в траве — только народившиеся цыплята. И снова ходит разносчик-узбек, кричит нам в раскрытые, вымытые окна: «Лук-барашка!» И, сняв с головы, ставит на землю зелено-косматую корзину, похожую на огромное чье-то гнездо, с торчащими во все стороны будыльками мальчика-лука…
А еще мне хотелось счастья.
Не какого-то особенного — самого простого: снова вместе с Танькой и Вовкой бегать в школу, а с Фарберушками за супом. И в классе заодно со всеми валиться кучей малой на подоконник или нарочно громко хохотать в зале, глядя, что вытворяют мальчишки.
«Того, кто хранит семя мехри-гиё, будут любить все люди»… Так написано в древней арабской книге.
Попросить талисман у мамы? Но тогда ей надо все объяснять…
Я решила: ничего и без спросу. Захлопнула ладонь — и талисман остался у меня в ладони. А рука сама нырнула в карман.
Поношу его немножко, пусть самую малость мне поможет. Мама даже не успеет его хватиться.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Я смотрела, как она сходит по ступенькам школьного парадного. Приземистая, еще более черная в черном пальто, уверенная. Стало не по себе: чего ей от меня нужно?
— Хочешь, приходи в субботу, — сказала Римка. — У меня вечеринка — в складчину. Что приносить, узнаешь у Ирки.
Я кивнула. Даже для вида не помедлила.
— И вот что. У нас уговор: дома ни слова, что это складчина. Язык за зубами удержать сумеешь? — Римка глядела насмешливо. И вдруг подмигнула черным, опасным глазом. — Повеселимся!
Я бежала домой вприпрыжку. И даже не взглянула на своего солдата — забыла!
Кто бы мог ожидать такого от Римки? Первая подошла, сделала мировую. Да мы и не ссорились с ней. Так, испытывали характер. Теперь уж точно моя взяла! Теперь это все увидят…
Я, конечно, сразу догадалась, что это начал действовать талисман. «Действует! Действует!» — ликовало во мне.
— Та-ра-ра, та-ра-та-ра-там! — Я даже запела какой-то маршик, бодро шлепая остатками калош по грязи.
И сразу у меня промокли ноги, поползла к коленкам холодная сырость. Словно разбуженное ею, внутри шевельнулось неприятное чувство. Я даже запела громче, чтобы заглушить его.
Но оно уже всплывало.
Вынырнуло.
Ну, подошла, пригласила. Я-то с чего взыграла? Выходит, только и ждала, чтоб пальчиком поманили? А как же наша вражда? Вся болтовня
про Римку — с Танькой, Вовкой, Маней. Выходит, наговаривала с обиды, что меня не признают?Нет! Все остается на своих местах. Я ведь знаю, что Римка за фрукт, помню ее штучки с девчонками. А со мной?!
Почему же я не сказала ей «нет»? Я-то кивнула: «Ладно».
Чуть на шею Римке не кинулась!
Я больше не пела. Шла и слушала, как чавкает налезшая в калоши грязь. В глубине души я знала про себя еще и другое, похуже: что не откажусь, не смогу отказаться и завтра. Побегу договариваться с Иркой, что приносить. (как придется раздобывать все это дома, я не думала).
Я больше не хотела быть одна. Никто не знает, как это трудно.
Я хочу быть со всеми, как все.
Я запуталась в дверных портьерах. Когда, проклиная свою неловкость, выбралась, наконец, на свет, комната показалась мне полна народу.
Кто-то, согнувшись, накручивал ручку у граммофона, будто мясо молол. Разверстая пасть пела женским голосом, тонко и грустно. На свободном пятачке парами топтались девчонки. Я удивилась: чуть не половина класса оказалась здесь! Вон проплыла над всеми Танькина растрепанная голова. Танька уже успела потерять ленту.
Римка встретила меня довольной улыбкой. Подскочила Ирка:
— Принесла?
Я протянула ей пакетики и свертки. Тут же, на столе, Ирка торопливо зашуршала бумажками.
— Девчо-онки! Что у нас будет!
Ирка застонала, закатывая глаза. И вздернула руку: масляно блеснул в ней серпик копченой колбасы.
Девчонки завыли, расцепились, стали вырывать друг у дружки колбасу и нюхать жадными носами.
— Тетя Ашхен! Тетя Ашхен! — звала Ирка.
Откуда-то из боковушки явилась приземистая, черная женщина, до удивления похожая на постаревшую Римку.
— Ц-ц-ц, — вертела женщина в пальцах мое приношение. И тоже понюхала — шумно втянула запах крупным носом.
— Ай, молодэц, — сказала она мне. — Ахчи, как звать тебя? Почему, Линочка, детка, не пришла к нам раньше?
Она улыбалась. Черными паучками шевелились в углах губ кустики усов.
В сладкой музыке общего одобрения я почувствовала себя героем дня. И уже без раскаяния вспоминала, как ловко все устроила. Мне повезло, что по литерной давали эту колбасу. Еще в магазине я оторвала один серпик от прочих трех и спрятала в сумку с учебниками. А дома быстренько перепрятала в чулан, где на полке за пустыми банками уже дожидался пакетик с рисом. Рис я добыла накануне. Отсыпала из мешочка стакан, и странно — было почти незаметно.
Деньги взяла из ящичка в мамином бюро. Там их оставалось совсем немного. Еще недавно, в получку, мама считала и пересчитывала бумажки и раскладывала их — за квартиру, молочнику на Люськино молоко, вернуть самые неотложные долги. И вот в ящичке оставалось несколько бумажек…
Почему-то так было всегда: деньги таяли у мамы, их вечно не хватало до новой зарплаты. Но мама все равно не умела вести им счет.
Я открыла ящичек и взяла десятку — столько было велено нести на мясо для плова. Денег оставалось совсем немного… Но я знала, мама не хватится украденной мной десятки. Опять попросит у кого-нибудь на работе в долг.