Там высоко, у райских врат...

– Так ты хочешь, что бы я перестала писать и отреклась от тебя? Или это твой Бог хочет, чтобы я смирилась?

– Да. – Склонив голову, признал Люцифер, вдруг устыдившись самого себя за причастность к ее наказанию. Тогда забвение казалось милосердным. Но разве многого она хотела? Всего лишь осколок согревающих душу воспоминаний. Не искаженный и не отнятый велением чужой воли. Надменный Рай не желал даровать ей даже этой малости.

– Хорошо, – сказал она, – если таково твое истинное желание, через семь дней я отрекусь.

Голос ее звучал сипло, а глаза были сухи и лихорадочно блестели. Розоватое небо над вечноцветущими садами Эдема сияло безмятежностью и покоем, и только иллюзорные птицы темной воронкой, не зная отдыха, кружили в вышине, роняя вниз кровавые слезы своих мятежных жизней.

Земля

Без устали искать в тревожных наважденьях,

В безумии непрожитых ночей,

В своих стихах и горьких сожаленьях

О том, что так и не случилось с ней.

Пробуждение наступило отрезвляюще внезапно. Я снова смотрела в хорошо знакомый потолок. Муж ушел на работу. Ребенок проснулся и смотрел в своей комнате мультики. А я, оглушенная и полубезумная, лежала в кровати, сражаясь с головокружением и тошнотой. Страшно. И нет никаких сомнений, что ночной разговор – реален. Сила поглощающих разум чувств не оставляла ни шанса списать пережитое на рожденный взбесившимися гормонами сон.

Обыденный ход вещей прервался бесшумно и незримо. Я словно вместила в себя все мысли и эмоции прожитых жизней и уже не понимала, кто я, и как теперь жить дальше. Былые страсти, долг и привязанности тянули к земле, а сердце... Сердце жаждало утолить эту неодолимую жажду души, молящей о воссоединении с тем единственным, с кем я когда-то обретала чувство упоительной целостности.

Кое-как собрав себя из осколков прежней личности, я привела себя в порядок, покормила ребенка, совершила обязательный выгул по близлежащим к дому песочницам, забежала в продуктовый магазин (было странно покупать молоко и знать, что Бог существует, а я полна намерения изменить мужу с одним из его архангелов), приготовила ужин и, уложив сына на дневной сон, открыла ноутбук. Как это часто случалось со мною в последнее время, разум затопили яркие, быстро сменяющие друг друга образы, тело наполнила звенящая легкость, захотелось сорваться в безудержный первобытный танец, но вместо этого заплясали мои руки. Словно сами собой набирая на клавиатуре наполненные страстным призывом строки.

Я говорю с тобой, мой истовый мучитель,

Мой темный Свет, мой крест, моя печать.

Любви запретной горестный учитель,

Высокий ангел, в бой ведущий рать.

Мы так неправильно друг друга половины

Обречены не знать покой в душе,

Мы влюблены и так непоправимо

Разлучены, не завтра, а уже...

Не отзову я воронов,

Пускай кружатся тучей,

Пускай терзают криком небеса,

И Рай далекий неустанно мучат

Проклятьем алой Веры и Греха!

Руки замерли. Я покачала головой, изгоняя из нее странное, наполненное вдохновением состояние. Перечитала свое очередное стихотворение. В окутанной тишиной квартире мне хотелось донести до него и тех, кто там, наверху, без колебаний и сомнений вершили мою земную судьбу, что я тоже кое-что решаю. Не знаю, чего именно я ожидала, выбивая эти строки, но уж точно не предполагала, что Люцифер вдруг окажется прямо передо мной. Такой обыденно осязаемый. Он сидел на кровати и взирал на меня исподлобья. Светлые волосы завораживающими переливами золота и льна спадали на его лицо, скорее смуглое, чем белокожее, но какого-то совершенно нездешнего оттенка, словно в слабо заваренный чай, разбавленный молоком, добавили щепотку янтарной пудры.

Я перестала дышать.

Он встал.

Незамысловатая одежда – темные брюки и бледно-голубая рубашка – любовно подчеркнули великолепие могучего тела. Тот, кто рисует ангелов женоподобными юношами в белых балахонах, сильно заблуждается по части их истинного вида.

Возможно, где-то на небесах и обитают особи подобного облика, но Люцифер был иным. Воин. Любое другое сравнение, казалось мне неверным. И так уж вышло, что по его вине любой другой мужчина заранее был для меня недостаточно хорош.

Перед глазами заплясали белые пятна, и я, наконец, вспомнила, что мне неплохо бы сделать вдох. Он получился судорожный и хриплый. Я смутилась. Реальность вносила свои коррективы в нашу встречу. Здесь, в своем доме, я вновь ощущала себя слишком несовершенной и обычной. Слишком невзрачной (хотя никогда не испытывала недостатка в поклонниках) рядом с тем, чье имя означало – Сияющий.

Люцифер приблизился ко мне.

– Не надо. – Попросил он.

– Что не надо? – Голова кружилась, и я не доверяла своим ногам, происходящее казалось слишком фантастичным.

– Не гневи Небо.

– К черту небо! – Не выдержала я. – К черту это надменное, равнодушное небо! К черту!

– Замолчи. – Схватив меня за затылок и зажав широкой ладонью рот, рыкнул архангел, и по инерции я практически впечаталась в его тело.

Внезапно моя ярость переродилась в дикое неуправляемое желание. Я громко застонала и умоляюще посмотрела в его глаза.

– Нет. – Покачал он головой. – Нет. – Повторил и опустил руки.

– Я так надеялась, что ты придешь, – повторяя те самые слава, которые однажды перевернули наши жизни, я мечтала, что это случиться вновь.

Люцифер закрыл глаза.

– Нет. – Прошептал он, – Отрекись. Спаси себя.

– Я помню вкус твоих губ, тяжесть твоего тела, силу твоей страсти. Ты уничтожил меня этим знанием. Все моя жизнь – это путь к тебе.

– Ева...

По тому, как он выдохнул мое имя, я поняла, что эти воспоминания так же не оставляют его. Глаза архангела распахнулись. В них светилась решимость.

***

Как глуп он был, считая, что сможет противиться ее зову. Ведь когда-то именно ее молитва привела его в святилище, покинув которое, он навсегда утратил часть себя, но обрел нечто гораздо большее.

Он собирался ее оттолкнуть, но ощущение упругой, нежной плоти под ладонями оказалось столь упоительным, что Люцифер помимо воли прижал девушку к себе, а остальное... было предрешено.

***

Его губы отняли мою жизнь, наполнили ее огнем первозданного счастья и вдохнули обратно. Я захлебнулась восторгом, исступленно выкрикивая: «Да!».

– Ты – моя неизбежность. – Зашептал он мне в губы, лихорадочно целуя и срывая незамысловатую домашнюю одежду, – неизбежность...

Его признание... оно затопило меня наслаждением. И наслаждение росло по мере того, как его руки и губы древним, как само мироздание, волшебством уничтожали воздвигнутые меж нами недобрым небом стены.

***

Суть любви – падение. На какой бы стороне ты ни играл, посвящая свою жизнь праведности или пороку, познавая ее, ты паришь на потоках обжигающего ветра, уже предчувствуя ликующей душой неизбежность сладостного падения. Но в этом падении ты обретаешь радость долгожданного единения, ты учишься видеть мир по-новому, обретать счастье в самоотречении и находить смелость желать невозможное. Только падая, ты расправляешь свои крылья, наполняешь их силой и, презрев силу тяготения, совершаешь свой первый полет. И в этом благословенном полете ты не один!