Тайга – мой дом

И вдруг позади, шагах в двадцати, взлаял Орлик. Я вздрогнул от неожиданности. Оглянулся. Кедр. Орлик встал на задние лапы, точно медведь, и передними скребанул по стволу. Среди веток пугливо вздрогнул темный шар.

— Соболь! Черт подери! Орлик, да ты же молодчина!

Выстрел. Соболь у меня в руках. Орлик вылизывает из раны зверька кровь, как это делала Назариха, и косится на меня: мол, знай наших.

Я развязываю котомку, отдаю Орлику краюху хлеба, кусок сахару. Он лакомится, а я его обнимаю.

— Теперь мы с тобой повоюем.

Кладу соболя за пазуху и иду. Орлик трусцой бежит впереди. Остановится, оглянется и скалит зубы. Это он смеется, а весь вид его говорит: «Не ушел. Вот так. А ты еще недоволен был. И бабушка Авдо хороша. Ругать ее вроде неудобно, но ведь обидно, шалопутным назвала. Вот тебе и шалопутный».

Глава 21

Стою на самом высоком месте Комариного хребта. Вокруг громоздятся горы. На многих из них я бывал, промышлял белок или соболей. За горами синеют дали. Тайга. Сколько раз у ночных костров я проклинал охотничью жизнь. А вот пришло время покидать этот уголок земли — и загрустил.

Прибежал Орлик. Тыкается мордой в колени, а потом прыгает на грудь, старается лизнуть в лицо. Он тоже понимает, что сегодня мы пошли не охотиться, а просто побродить по лесу, полюбоваться природой. Обнимаю его.

— Прости друг, если когда-то неласков был с тобой. А ты за осень возмужал, многому научился, стал настоящей охотничьей собакой. Если доведется, то мы еще с тобой попромышляем соболей.

Спускаемся в березовую рощу. Справа темная стена кедров, слева — строй золотистых стволов сосен и белый коридор берез. На каждом дереве — живой черный ком, будто кто-то пустил детские шары, а они застряли в ветках. Это кормятся косачи.

Орлик подбегает к одной из птиц и с лаем прыгает на дерево. С перепугу косач взлетает, следом за ним поднимается вся стая и улетает в хребет. Орлик, не добежав до меня несколько шагов, остановился и смотрит: мол, что не стрелял.

— Пусть живут.

Иду рощей. Нас здесь завтра не будет, а жизнь тайги потечет своим путем. Разыграется обычная трагедия: соболь задавит краснобрового петуха. Потом забредет сюда сохатый, поломает осинки, которые толпятся на закрайках березовой рощи. Весной сюда медведица приведет медвежат. Она отведет их в низкие и глухие места, подальше от свирепых медведей-самцов. А вон там, у речки Онкаёк, в густом ельнике, отелится сохатиха. Сохатенок, ушастый, длинноногий, будет с удивлением смотреть на мир и, когда впервые увидит солнце, испугается, спрячется матери под брюхо. На озерах найдут приют гуси и лебеди. А в небе будут кружить орлы. И лес будет радостно трепетать листвой. Шелест листьев, журчание ручьев, гомон птиц и еще тысячи разных звуков — все это сольется в одну лесную песню, в песню жизни.

Долго стою над могилой Назарихи. Здесь, вместе с ней, осталась частица и моей жизни. Я много рассказал о ней, но еще больше осталось нерассказанного. И горько сознавать, что Назарихи больше нет.

Захожу в зимовье и укладываю вещи. Мне помогает Андрей. Михаил хлопочет у печки.

На столе появляется целиком сваренный глухарь.

— Чтобы всего съел, — говорит мне Михаил. — Сам спромышлял.

Андрей из неприкосновенного запаса наливает в кружку спирт. Делает он это неторопливо: то на бутылку посмотрит, то в кружку заглянет. Михаил теребит рыжую бороду.

Поднимаем кружки.

— Первое слово тому, кто уходит, — предлагает Андрей.

— Большое вам спасибо, ребята, за все. Таежных удач вам.

Выпили. Закусили. Веселье не идет. Где-то глубоко в душе тоска разлуки. За зимовьем глухо шумит лес.

— Передай привет Авдо. Пусть поджидает нас.

Глава 22

Авдо у печки выделывала камусы. Ее сестра Агафья, полная, дородная женщина, хлопотала на кухне. В окно ударил свет и золотистой полоской лег на пол. Авдо убрала с колен камус и тонкий охотничий нож. Встала: заныла поясница.

— Охо-хо-о, — протянула она и положила руку на поясницу.

— Надо бы дров принести, да боюсь, — проговорила Агафья, наливая в кастрюлю воду.

Авдо усмехнулась. С малых лет трусихой росла младшая сестра. Одна в лес не пойдет, от зайца в ужас приходит.

— Кого боишься? — спросила Авдо.

— Вчера бабы в лес за дровами ездили. След шатуна видели.

— Пошто он к дому пойдет? У него своя дорога.

Сказала так Авдо больше для сестры, чем для себя.

Весь день не покидали ее беспокойные думы. Недобрый зверь далеко от деревни не пойдет: голод пригонит его к людям. Может беда случиться. Что сделают с шатуном ребятишки и бабы? Утром к Валентину ходила. Он больной. Мужики в тайге. Некого послать следить шатуна. Велел всем, кто умеет стрелять, ружья наготове держать. Запретил ночью по деревне ходить. Вызвал вертолет из города. Завтра прилетит. С ближних стоянок охотников вывезут, они и пойдут зверя следить.

«Однако, надо бы всех охотников оповестить, — думала Авдо. — Зверь голодный. Врасплох нападет, худо охотнику будет».

Авдо принесла дров, растопила печку.

— Что-то ребят долго нет, — забеспокоилась Агафья.

— Кино шибко длинное. Две серии.

Авдо подошла к окну. Солнце опускалось за горы, виднелась только кровавая кромка, от этого и снег, и окна домов были алыми, точно облитые кровью.

Напротив, через дорогу, стоял деревянный клуб. Ветер шевелил афишу. Она тоже была кровавой.

Авдо улыбнулась. Давно, еще до войны, в эвенкийское стойбище привезли кинокартину «Чапаев». Люди на белом полотне бегали, шевелили губами, стреляли. Авдо сидела и думала: «Как это люди не падают с полотна? И столько много. Как их привез русский парень? Где прятал?»

Вдруг человек в черной парке появился. За ним целый табун коней. Люди длинными ножами машут. Человек в черной парке что-то крикнул, и все помчались на Авдо. Вот уже копыта коней над головой. Испугалась Авдо, борони бог, как юркнула под скамейку да как закричит:

— Анё-ё-ё! [11]

Потом над ней все стойбище смеялось. А Авдо в другой раз стала садиться поближе к дверям: кто знает, дурной конь попадется, прыгнет в зал.

Солнце скрылось за горы. И сразу все потускнело. Нахмурились хребты, потемнели окна домов, из лесных чащ поползла ночь, недобрая, хмурая.

11

Анё — мама ( эвенк.).

«Штой-то сейчас мужики в тайге делают? — думала Авдо. — У Николая лыж нет. Снег глубокий. Как он теперь ходит? Однако, устает много. Теперь скоро придет. Унты ему сшить надо. Только опять в город улетит. Совсем испортился парень. Как без тайги можно жить? Надо его к Красной речке сводить. Места там шибко добрые. Осенью сохатых много, соболей много. Молодые охотники не идут туда: далеко. Зря место пропадает.

Геолог Трофимов обещал прилететь. Однако, где-то потерялся. За Мохнатым хребтом ключ есть. Никто его не знает. Чай там варила. Пошла за водой. В ручье воды совсем мало. Решила ямку сделать. Зачерпнула котелком гальку с песком, а там крупинки золота. Показала крупинки золота Трофимову. Он все записал, на карте крестики поставил. Однако, без меня не скоро найдет».