Тайна

«Малодушные трусы, как только вернусь – напишу рапорт…» – угрюмо подумал он.

Но предупреждения пилотов не были пустой перестраховкой. В этом он смог убедиться, как только ступил на землю. Впрочем, земли под ногами было не видно – завихряющиеся снежные полосы, как змеи, ползли под ногами. Казалось, что он идет по их гибким упругим спинам. Ни в аэропорту, ни на дороге никого не было. Вдали слабо светились неяркие огни города. Он решительно направился туда.

Ветер тут же обжег лицо и уже не отпускал ни на секунду. Дороги видно не было, поэтому человек в черном пальто, которого пилоты называли Иван Иванович, пошел вперед по наитию. Начали замерзать глаза – странная, необычная боль, запомнившаяся ему на всю жизнь, становилась все сильнее. Хуже всего было то, что на пути мгновенно возникали сугробы, их словно бы носило из стороны в сторону. Снег был с тонкой корочкой наста, и он проваливался в него чуть ли не по пояс. Все труднее было вытаскивать ноги из этой снежной каши…

Он понял, что устает, тело сводило судорогой, дико хотелось присесть, а еще лучше – прилечь на мягкую снежную постель и отдохнуть, хоть чуть-чуть, всего лишь минут пять или десять. Тяжесть сковывала по рукам и ногам. Но он запретил себе останавливаться. Интуитивно он чувствовал, что если остановится, то эти сугробы будут последним, что он видит.

Тот, кого пилоты называли Иваном Ивановичем, считал себя относительно отважным и не ведающим сомнений человеком. Да и все, кто его знал, соглашались с этим. Но сейчас он едва ли не впервые в жизни пожалел о том, что не послушался совета летчиков, в сердце его начал закрадываться страх. Он понял, что заблудился.

«Глупо будет замерзнуть тут, – отстраненно подумал он, как будто наблюдая себя со стороны. – Моя главная ошибка в том, что я не перелезаю через сугробы, а обхожу их по твердому насту. Так я сбился с дороги. Главное, не поддаваться эмоциям, а спокойно оценить ситуацию…»

Он шел уже в никуда. Оставалось только надеяться на удачу. И эта надежда не подвела. Его спасла линия электропередачи. Каким-то чудом он натолкнулся прямо на нее. Так, передвигаясь от опоры к опоре, он добрался до лагеря.

В пургу Ольгу всегда томила неясная тревога, одолевали смутные ожидания. Прежние видения посещали ее в последнее время нечасто, видимо, от плохого самочувствия и ослабленного здоровья эти ее способности притупились. А в пургу возникали какие-то неясные намеки на видения, снились странные сны, после которых она испытывала непонятное томление. Все это только сбивало с толку. Голова становилась тяжелой, и она весь день была разбитой и усталой больше обычного. И в эту пургу что-то томило и беспокоило ее. Она чувствовала приближение каких-то перемен в своей судьбе, и это ее пугало.

Начальник лагеря – плотный, невысокий человек со слезящимися от вечного ветра красными глазами – хитро взглянул на Ивана Ивановича.

– А зачем она вам?

– Я тут не просто так, как вы думаете? Наверное, у меня есть основания для этой встречи, – сухо ответил человек в черном пальто, – будет лучше, если вы сэкономите нам обоим время и воздержитесь от вопросов.

– Ну, у меня времени много. А как вы добрались-то? – с любопытством спросил начальник. – Видать, дело и впрямь срочное. Чтобы в такую пургу…

– У меня секретный приказ товарища Сталина, – железным голосом, бесстрастно отчеканил Иван Иванович, холодно разглядывая начальника лагеря. И у того, опытного тертого человека, многое повидавшего на своем веку, вдруг почему-то ни с того ни с сего вдоль позвоночника заструился холодок, и он почувствовал себя неуютно в своем мягком кресле.

– А она кто? – Он еще по инерции продолжал спрашивать. Тем более что ему жутко хотелось знать, кого же он держал все это время под боком.

Иван Иванович вопросительно и недоуменно посмотрел на него, как будто тот начал вдруг лепетать что-то на чужом языке.

– Да-да, ее сейчас приведут, – торопливо закивал начальник лагеря и опустил глаза, кляня себя за неуместное любопытство.

Ольгу привели в комнату, где под потолком горела одинокая тусклая лампочка, а посередине стоял стол и два стула. На один из них она и присела. Спустя минуту сюда вошел человек в черном пальто, которое он не снял даже в помещении, и сел напротив нее.

Он вгляделся в ее лицо и тихо присвистнул.

Девушка по самую макушку была закутана в какое-то лохматое тряпье. Руки ее были красными, все в язвочках, волосы походили на паклю, кожа лица огрубела и шелушилась. Он догадался, что тут, на морозе, кожа мгновенно дубеет и превращается в шершавую болезненную маску.

Но выражение глаз этой женщины было каким-то особенно чистым и свободным, что совсем не вязалось с окружающей обстановкой.

Он некоторое время удивленно разглядывал ее и медлил, не начинал разговор. Потом закурил папиросу, сделал несколько глубоких затяжек и воткнул окурок в жестянку, которая была приспособлена вместо пепельницы.

– Вы Ольга Акимова?

Она слегка наклонила голову в знак согласия.

– Ну и как, Акимова, встала на путь трудового исправления? Искупаешь свою вину перед родиной? – слегка ерничая, спросил он, но, наткнувшись на ее прямой взгляд, умолк. Он любил смущать тех, с кем ему приходилось работать, но не привык испытывать такое на себе. Сейчас ему почему-то стало неудобно и жарко в этой холодной комнате без окон.

– Вину искупаю, – спокойно ответила Ольга, и ему послышалось что-то странное в этих словах.

Она кивнула и вопросительно посмотрела на гостя.

– Вы, наверное, меня о чем-то приехали спросить, так не тяните, спрашивайте, – ее голос звучал как звонкий колокольчик, прорывая тягучее пространство. Она сама в этот момент как будто изучала своего гостя, как ученый – новую разновидность жука, и, видимо, нисколько не боялась его.

– М-да, – он откашлялся. – Ты знаешь, что его сын, Яков, пропал? Воевал наравне со всеми. Он переживает. Хочет знать, что с сыном. Ты подумай прежде, чем ответить. От этого многое может зависеть. Тебе ведь нелегко тут живется…

– Он попал в плен к немцам, и вы это знаете. Зачем обманываете?

– Прости, не удержался, решил проверить, – лицо его было по-прежнему непроницаемо, но сердце застучало быстрее, – после того как Яков попал в плен, он о тебе вдруг вспомнил, о твоем предсказании. Велел немедленно разыскать тебя. Называл тебя «деревенской сумасшедшей», но, видать, решил вновь послушать тебя. Бывают же чудеса, да? Я чуть не погиб, пока сюда добирался. Так что сама посуди, сколько стоят твои слова. А теперь еще раз спрошу – что с Яковом?

– Его пытались заставить сотрудничать, угрожали, сулили большое богатство. Но у них ничего не вышло. – Ольга задумчиво теребила край платка, словно раздумывая, что говорить, а что нет. – Сталин не любит его, ведь так? Он ему как кость в горле…

Она смотрела куда-то внутрь себя и говорила ровным, монотонным голосом:

– Фашистам удалось записать его голос на пленку, они составили как бы его речь… С тех пор он с ними не разговаривает. В апреле его переведут куда-то в их центральную тюрьму. Но сотрудничать с ними он не будет. Им это надоест, и они его отправят куда-то. Он еще будет жив некоторое время. Что потом – не знаю, не вижу…