Тайна

Лацо изредка бросал взгляд на Зузку, стараясь делать это незаметно. Ростом девочка была немного поменьше, чем Лацо, по плечам ее вились две темные косички, а на румяном лице весело сверкали большие черные глаза. Зузка украдкой разглядывала Лацо. Он быстро об этом догадался, лукаво посмотрел ей в глаза, и оба улыбнулись.

Когда они вернулись домой с пивом, Сернка уже сидел за столом.

— Где вы запропастились? Я уже думал, не дождусь, сгорю от жажды! — пожурил он детей.

Зузка поставила кувшин на стол.

Жена Сернки пригласила Лацо к столу:

— Садись, паренек. Поешь с нами галушек!

— Нет, спасибо, я только что пил кофе.

— Ешь, не стесняйся, — уговаривала его Сернкова.

— Почему ты приехал в город? Разве у вас в школе стоят солдаты? — полюбопытствовал Сернка.

— Нет, просто мама решила, что мне здесь будет лучше.

Мальчик краснел, ерзал на стуле, ему было неприятно, что приходится изворачиваться. Зузка сидела рядом с Лацо и не сводила с него своих черных глаз.

— А что, отец по-прежнему работает у хозяина? — продолжал спрашивать Сернка.

— Да…

— Значит, вы нисколько не разбогатели с тех пор, как здесь был твой брат? А как у вас в деревне люди живут?

— Плохо, — вырвалось у мальчика.

— Почему? — испытующе поглядел на него Сернка.

Лацо стиснул зубы. Он не знал, куда деваться от этих настойчивых расспросов. Наконец он ответил, медленно выговаривая каждое слово:

— У нас много гардистов, а жандармы то и дело по домам шныряют.

Сернка нагнулся над столом:

— Ну, и как? Обижают?

— Да.

— Кого?

Мальчик еще сильнее покраснел. Но дружелюбный взгляд Зузки подсказал ему, что он здесь среди своих. Да и Сернка, вероятно, хорошо относится к Якубу — они ведь вместе работали.

— Ломятся в хаты, обыски устраивают, вынюхивают, словно…

— А у вас что искали? — серьезно спросил Сернка.

— Брата, — ответил Лацо и побледнел, сообразив, что сболтнул лишнее.

— Нашли? — так и впился в него Сернка.

— Нет.

— Вот здорово! — Сернка встал, погладил мальчика по голове и шутливо дернул его за ухо. Потом вдруг насупился, покачал головой и, разглаживая на скатерти несуществующие складки, заметил: — Только будь осторожен, никому не говори об этом, а то брату навредишь. И у нас в городе гардисты всюду нос суют, да и эсэсовцев полно. Услышат краем уха словечко, да и бегут выслуживаться. Так-то, Лацо, ты уже большой парень. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил мальчик.

— Я твоего брата отлично знаю. Он хоть и молод, да вокруг пальца его не обведешь, — сказал Сернка и о чем то задумался.

— Ешь, Лацо, остынет, — вмешалась в разговор Зузка.

Жена Сернки подошла к столу:

— Я думаю, Лацо пора домой. Марковы, наверно, ждут его к ужину.

— Правда, паренек, беги! А в другой раз приходи к нам запросто, как к себе домой.

Зузка живо спрыгнула со стула и взяла мальчика за руку:

— Лацо еще не знает дороги, я провожу его.

— Хорошо, — согласилась мать, — но сейчас же возвращайся.

Едва дети закрыли за собой дверь, как Зузка выпалила:

— Ты понравился папе. С другими мальчишками он так много не разговаривает.

— Твой отец знает моего брата. А мой брат…

Тут Лацо спохватился и замолчал, но немного погодя все-таки закончил:

— Мой брат никого не боится и никого не позволит обижать.

Ему очень хотелось побольше рассказать Зузке о Якубе, но он понимал, что этого делать нельзя.

— Мой отец тоже такой и даже еще смелее!

Лацо не стал ей возражать. На площадке лестницы Зузка вдруг спросила:

— А ты умеешь прыгать через две ступеньки?

— Никогда не пробовал. У нас нет таких высоких лестниц.

— Это нетрудно, погляди!

И девочка запрыгала, как воробей. Внизу она подождала Лацо, проводила его до подъезда, где жили Марковы, дала на прощанье руку и торжественно предложила:

— Давай дружить! Хочешь?

— Хочу.

— Где ты родился?

— В деревне Вербовое.

— А я знаешь где? В Советском Союзе.

— В Советском Союзе? — недоверчиво переспросил Лацо.

— Да. Папа там работал, мы вернулись в тридцать восьмом году.

Зузка говорила чуть слышно, но видно было, что она очень гордится этим обстоятельством. Довольная впечатлением, которое произвели на Лацо ее слова, она убежала. Лацо в задумчивости постоял с минутку у дверей, потом встряхнулся и позвонил.

Дверь ему открыла тетя. Она провела мальчика на кухню. Дядя был в соседней комнате и вместе с каким-то человеком просматривал бумаги.

— Что же ты у них так засиделся? — сказала тетя, подвигая к Лацо тарелку с лепешками и чашку чая. — О чем они тебя расспрашивали?

— Ни о чем. Просто Зузка рассказывала мне о школе, — уклончиво ответил Лацо.

— Об отце смотри никому не говори. Славы тебе это не прибавит, а нам может повредить… Ешь досыта и ложись. Утром я тебя разбужу и отведу в школу. Если там потребуют, чтобы пришел отец, скажем, будто он в больнице. Ну, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, тетя.

Лацо остался в кухне один. Ему не хотелось есть. У окна стояла постланная складная кровать. Он разделся, погасил свет и скользнул под одеяло.

Ему вспомнился родной дом, и стало грустно. Мама, наверно, уже уложила Ферко, сидит теперь у его постели и, может быть, думает о нем, о Лацо. Нет, пожалуй, она думает об отце: как он себя чувствует, не бьют ли его. А может, беспокоится о Якубе: здоров ли, не холодно ли ему. Да, конечно, о Лацо она не думает — ведь он у тети, здесь его никто не обидит…

Лацо заново пережил весь этот шумный первый день, проведенный вдали от родных. Большой город, о котором он так много слышал, показался ему совсем чужим. Вот тетя и дядя, до чего же они боятся, чтобы им не попало из-за Лацо! А Зузка, наверно, хороший товарищ. И родилась в Советском Союзе! Об этой стране Лацо уже слышал. Как-то вечером Якуб читал вслух газету отцу с матерью; Лацо тоже к ним подсел и старался не упустить ни слова, хотя многое тогда осталось для него непонятным.

— В Советском Союзе рождается новая жизнь, и люди там совсем другие, чем у нас, — объяснял Якуб. — Подумать только — ведь всюду на земле могло быть так же чудесно… Живи, работай, радуйся жизни — все для тебя, и завидовать некому…