Тайные тропы

Страшные слухи ходили про Шпигуна по городу. Говорили, что с его помощью немецкие врачи производят таинственные эксперименты над советскими военнопленными, что по его инициативе в села и деревни, расположенные в партизанской зоне, завозят снятых с тифозных больных вшей, что Шпигун оформляет актами, все «непредвиденные» смерти в застенках гестапо.

Игнат Нестерович помнил жаркий августовский день сорок первого года, когда из немецкой комендатуры его послали на медицинский осмотр. Тогда Шпигун сказал Тризне: «В Германию вас не пошлют, вам осталось болтаться на этом свете всего пару лет — не больше»...

Вошла дежурная сестра, а за ней Шпигун. Увидев лужи вокруг ботинок Тризны, он сделал брезгливую гримасу и, не поднимая головы, зло сказал:

— Сам дохлый, жена дохлая, а туда же, вздумали плодить потомство! Незачем было и привозить ее. Она еще вчера вечером, задолго до родов, отдала богу душу.

Игнат Нестерович поднялся со скамьи. Остро кольнуло в самое сердце. Стало нестерпимо душно, тяжко. Чтобы не упасть, он вцепился рукой в скамейку.

— Покажите мне ее, — не сказал, а прохрипел Игнат Нестерович.

Глаза его впились в лицо Шпигуна, и тот, готовый уже произнести очередную циничную грубость, осекся. Не выдержав взгляда Тризны, он отвернулся и тихо процедил сквозь зубы:

— Ну, пойдемте в морг...

Пока пересекали большой больничный двор и обходили длинные серые корпуса, Тризна не произнес ни слова. В груди у него немилосердно жгло, дыхание прерывалось.

Сторож долго открывал круглый висячий замок на обитой железом двери морга.

— Надо было раньше думать, — едва расслышал слова Шпигуна Игнат Нестерович. — Вчера она потеряла сознание и не пришла в себя. Я целых пятнадцать минут возился с ней...

— Я же вас предупреждал, — сдерживая себя, произнес Тризна.

— «Предупреждал, предупреждал»... Толку мне от этого! Не вчера, так во время родов, все равно...

Тризна вздрогнул. Злоба и ненависть к этому выродку, подогреваемые горем, вскипали и поднимались в нем. «Хотя бы хватило разума и сил сдержаться», — думал он, ослепленный гневом.

Тяжелая дверь открылась с резким скрипом, в лицо дохнуло смрадом. Игнат Нестерович шагнул первым и то, что он увидел, заставило его оцепенеть. В углу на корточках, привалившись спиной к стене, сидела Евгения Демьяновна и окровавленными руками прижимала к груди новорожденного ребенка. Глаза ее были открыты и неподвижны.

— В чем дело? — заговорил Шпигун.

Со стоном Игнат Нестерович бросился к жене, и его руки наткнулись на холодное и твердое, как лед, тело. На длинных, пушистых ресницах Евгении Демьяновны, как росинки, блестели замерзшие слезы.

Шпигун блуждающе водил глазами.

— О-о... — вырвалось у Тризны, — изверг... проклятый... — и он шагнул к пятившемуся Шпигуну, железной хваткой вцепился в жирную шею доктора и стиснул ее с такой силой, что тот безжизненной грудой свалился ему под ноги.

Сторож и дежурная сестра, прижавшись к стене, замерли от страха.

Игнат Нестерович подошел к трупу жены, опустился перед ним на колени и стал целовать Евгению Демьяновну в холодные глаза, в лоб, в губы, потом прижался губами к головке ребенка и, закрыв глаза, поднялся. Шатаясь, он медленно вышел из морга...

Вечером к Ожогину и Грязнову прибежал Игорек и, подав записку, навзрыд заплакал.

Чуя недоброе, Никита Родионович быстро развернул листок бумаги. Писал Тризна:

«Я погиб и погубил дело. Спасайте Леонида и присмотрите за сыном. Домой ко мне не заходите — там засада».

Ожогин передал записку Андрею.

— В чем дело, Игорек? Что случилось?

Игорек рассказал то, что слышал от взрослых: тетя Женя замерзла в больнице и умерла, а дядя Игнат, узнав об этом, убил доктора, и теперь его всюду разыскивают.

— Где дядя Игнат? — с тревогой спросил Никита Родионович.

Игорек ответил, что сейчас Тризна лежит у Заболотько и ни с кем не разговаривает.

— Денис Макарович знает об этом?

Да. Денису Макаровичу рассказал все Игорек. Дело произошло так. Мальчик нес радиограмму Леониду. Войдя во двор Тризны, он столкнулся в дверях дома с немцем. Чтобы не вызвать подозрений, Игорек притворился нищим и, сняв шапку, попросил хлеба. Немец дал ему пинка ногой и выгнал. Уже на пути к Изволину Игорек встретил Игната Нестеровича, рассказал ему обо всем, и они вместе пошли к Заболотько. По просьбе Игната Нестеровича, Игорек сбегал к Изволину и сообщил ему обо всем случившемся.

— Дядя Игнат очень просил посмотреть за Вовкой, — добавил Игорек и снова расплакался.

— Ну что же ты плачешь? Не надо, — растерянно просил Ожогин. — Крепись, малыш, крепись, родной...

Отпустив Игорька, Никита Родионович забегал в волнении по комнате.

— Что же делать? — нарушил молчание Андрей.

Никита Родионович и сам не знал, что делать. Прежде всего нужно было выяснить подробности, уточнить положение.

— Пойду к Изволину, — сказал он. — Подумаем вместе....

Андрей остался один. Он сегодня впервые встал с постели. Рана его оказалась легкой и быстро заживала. Юргенс поверил рассказу, придуманному Ожогиным, что Андрей был ранен около самого дома в ночь налета советской авиации, и даже дважды присылал на квартиру врача-немца, который делал Грязнову перевязки.

Происшествие с Тризной привело Андрея в возбужденное состояние. Он еще не хотел верить в то, что умерла Евгения Демьяновна, что в опасности находятся Тризна и Леонид Изволин. Ему казалось — вернется Никита Родионович, и все наладится.

Мелькнула мысль — сходить к Заболотько, найти Игната Нестеровича, узнать, что происходит во дворе и в доме Тризны.

Андрей уже подошел к вешалке, где висело пальто, но вдруг задумался. Правильно ли он поступает? Случай с угоном автомашины и ранением явился серьезным уроком для Грязнова, он сделал для себя, наконец, определенные выводы.

Никита Родионович, к удивлению Андрея, ожидавшего бурного объяснения и даже ссоры, не вспоминал о происшествии в течение пяти дней. Возможно, он и не начал бы разговора, если бы не заговорил сам Грязнов. И все прошло так просто, как бывает между людьми, понимающими друг друга с полуслова. Ожогин присел вчера на кровать Андрея и посмотрел на него долгим взглядом. Его глаза, казалось, спрашивали: «Ну что, будем так же продолжать и далее, мой друг?».