Тебе посвящается

– Это моя профессия, – произнес Глеб Анисимович со строгим достоинством. – Я знаю на память сотни стра­ниц прозы – по роду профессии, Иван Еремеевич. – Он как бы не допускал удивления тем, что в порядке вещей. – Но... отпираться не стану – люблю литературу.

– Что и требуется, – сказал директор. – Так берете литкружок? Я бы, знаете, начал на вашем месте с конкур­са... ну, там с конкурса на лучшее стихотворение. Выявил бы виршеплетов – такие, конечно, найдутся – и вообще неравнодушных. Образовалось бы ядро, а вокруг ядра... – Он прервал себя, как бы не желая в фантазиях чересчур высоко залетать. – Так беретесь?

Глеб Анисимович отвечал степенно:

– Ваша идея с конкурсом мне нравится. Ваше пред­ложение принимаю с одной только оговоркой: не позволю никому, и для начала вам, именовать литературный кру­жок литкружком. Это звучит для моего уха так же урод­ливо, если угодно – уничижительно, как «Сикстинка», «Третьяковка» или... что-либо подобное.

– Согласен на эту поправку, – сказал, улыбаясь, ди­ректор. – Принимайтесь, Глеб Анисимович. – И, встав из-за стола, круто повернулся к Тушнову: – Ну, что ты еще понял насчет нашего времени?

– В наше время... нельзя без причины рукам волю давать, – с запинкой ответил Васька.

– Ну, куда ни шло. Хоть так. Запомни крепко! – После чего Тушнов был, наконец, отпущен и вслед за Глебом Анисимовичем покинул кабинет.

Вот что предшествовало объявлению по школьному радио, которое среди других услышал Виктор Громада. Объявление было короткое:

– Сегодня у нас в школе состоится конкурс! Это бу­дет конкурс поэтов нашей школы на лучшее стихотворе­ние и конкурс чтецов на лучшее исполнение какого-либо стихотворения... – диктор помешкал, – ...можно не сво­его. Лучшие стихи будут помещены в общешкольной стенгазете и переданы по нашему радио в исполнении авторов. Лучшие чтецы также выступят у нас перед микрофоном. Утверждено жюри конкурса...

Это известие свалилось на Виктора Громаду посре­дине его разговора с Женей Старковым. Разговор был самый откровенный из всех, какие когда-либо затевал Виктор, а Женька вел его как обыкновенный, «нормаль­ный», ничем особенно не замечательный.

III

– Понимаешь, Женька, я написал... Конечно, в ше­стнадцать лет все стихи пишут, я знаю... Но, в общем, я, по-моему, написал настоящие стихи... Хотя, вполне воз­можно, это ерунда. Ну, бумагомарание, помешательство на почве весны и ж-жалкие потуги... Черт его знает. Все-таки получилось, кажется, очень здорово! Но...

– Стоп. Прочти, – сказал Старков.

– Я потом прочту... Тут шумят...

Действительно, все, для кого, как для них, пятый урок был последним, лавиной неслись вниз. Но Старкову это не мешало. Притиснутый к перилам эскалатора, он мог чи­тать учебник, во время объяснений учителя – решать шахматный этюд, а дома – спать, когда рядом беседуют мать с отцом и теткой и по радио транслируют симфони­ческий концерт по чьим-то заявкам. Женька везде делал что хотел.

– Прочитать бы мне, Жень, эти стихи перед большим залом, – мечтательно продолжал вполголоса Виктор.

– В Лужниках, в Колонном? – спросил Старков.

– Допустим, в Колонном – там же бывают вечера поэзии? И, значит, когда прочту, когда... – Виктор за­пнулся, – одобрят...

– ...и стихнут аплодисменты, прерываемые криками «Ура!», «Бис!», «Вперед!», «Вот дает!..»

– Да... Тогда пройти мимо Инки Петровой и так, знаешь, на ходу ей сказать: «Тебе посвящается...»

– Ого! – сказал Старков как-то неопределенно.

– Думаешь, не бывать этому? – спросил Виктор, вдруг сникая и чувствуя изнеможение после своей откро­венности.

– Чему? Тому, что ты прочтешь когда-нибудь свои сти­хи перед большим залом? По-моему, это вполне возможно.

– Правда, Женьк?!

– Другое дело, – продолжал Старков, – как там ока­жется Инка? На вечере поэзии.

– А что?.. – осведомился Виктор с острым интере­сом, ожидая услышать что-либо об Инне.

– Ничего, – ответил Старков. – Предупредишь меня за неделю – я ее приведу. Не забудь: за неделю до вече­ра в Колонном, – повторил он деловито.

И оба рассмеялись, одновременно стукнув кулаком по плечу один другого.

Тут они и услышали объявление по школьному радио. После слов «конкурс начнется ровно через час, в зале» Старков сейчас же сказал:

– Может, сперва в этом зале прочтешь? Недолго ждать, недалеко ходить. И к тому же... почти наверняка Инка здесь окажется.

– Ты думаешь?

– Забежит на огонек.

– Значит, читать, Жень? – спросил Виктор с волне­нием, ожидая сейчас от Старкова и более решительного, и более заинтересованного тона.

– А чего ж? – сказал Старков. – Сходим только пока что в буфет, если открыт. Если закрыт, домой придется сбегать.

И хотя, не отвечая настроению Виктора, эти слова чем-то его разочаровали, они в то же время подействова­ли на него успокоительно.

По пути в буфет, спускаясь с четвертого этажа, Стар­ков и Громада столкнулись с бегущим наверх Тушновым.

– Вы, а призы там давать будут? – спросил Тушнов, приостанавливаясь.

– Будут, – сказал Старков.

– Какие?

– Разные, – ответил Старков.

– Ну какие – разные? – настойчиво допытывался Тушнов.

– «Москвич», кажется, – отвечал Старков, продолжая спускаться по лестнице. – Две машины: одна – швейная, другая – стиральная... Стихи, значит, читать собира­ешься?

Тушнов на ходу бойко отвечал:

– А чего ж, мало ли их... «Стрекоза и муравей лето красное пропели, оглянуться не успели...»

– Оба, значит, пропели? – крикнул вдогонку Стар­ков.

– А что? – И Тушнов скрылся из виду.

– Вот паренек не робеет, а ты робеешь, – сказал Виктору Женька.

– Ладно, не буду.

И все-таки, когда через час они остановились на поро­ге школьного зала (конкурс уже начался), Виктор совсем не выглядел решительным. Пока Старков, приоткрыв дверь, заглядывал внутрь, он успел отпрянуть в сторону, но Женька шепнул ему: «Инка там», взял за рукав и спросил:

– Пошли?

– Минутку... – Виктор высвободился, прошелся, читая про себя стихи, по коридору из конца в конец. – Что ж, пойдем, Жень, – и переступил порог зала, подумав о том, что ни за что не сделал бы над собой этого усилия, не будь рядом Женьки.

На сцене, за столом жюри, сидели лицом к залу Глеб Анисимович, Михаил Матвеев и секретарь школьного ко­митета комсомола Рома Анферов. Зал был заполнен меньше чем на треть – первые и последние ряды были совершенно пусты. В середине же группками, с интерва­лами, расположилось человек сорок старшеклассников.