Темные времена

Он видел все, слышал и чувствовал: все его существо было настолько чутким ко всему, что происходило вокруг, что он сумел разобраться в коротком вскрике погибающего фейри, который в последний миг произнес имя того, кто привел их сюда – Хеспер, Вечерняя Звезда. И тем самым дал Аенеасу власть для того, чтобы не просто убить, а надеть ошейник на бешеного пса.

Имя – средоточие силы фейри. Узнаешь имя – поймешь его сущность, сможешь поймать птицу в клетку. Если, конечно, уверен в том, что прутья темницы достаточно крепки, а тюремщик – достаточно искусен для того, чтобы сломать гордое создание.

Черногривая бестия почуяла опасность и попыталась ускользнуть из искусно расставленной ловушки, но Аенеас предугадал это, и радужная сетка, видимая только ему, спеленала фейри словно паутина, ломая волю, подчиняя. И тогда, когда святой брат уже растянул губы в ухмылке, черпая силу из охотно отдающей мощь Обители и ощущая, как отчаянно бьется пойманная птаха в тенетах, Вечерняя Звезда яростно рванулся. Неистово, вкладывая в это движение скрытую в нем силу и непокорность.

Клирику однажды довелось увидеть хищных карсуров, привезенных из южных прерий Диких Островов. Поджарые гибкие тела, покрытые бархатной, угольно-черной короткой шерстью, бугрящиеся под шкурой стальные мышцы, янтарные глаза, зоркие, пронзительные и полные гнева и жестокости. И он видел, как пытались сначала приручить их, а после – сломать, но они предпочитали погибнуть, разорвав глотки своим мучителям, но не покориться.

Вечерняя Звезда в тот миг был похож на них. Путы с треском лопнули, словно гнилые веревки, и фейри, не задерживаясь, не дожидаясь нового удара, ответил. Силой на силу, безумием на безумие. И тогда Аенеас понял, почему следующие за Хеспером Неблагие боготворили его: потоком, звенящим, как бурная, кристально-чистая горная река, хлынула ворожба, созданная самим сердцем этого мира, вымывая дегтярные струи чуждой силы.

Обитель и те, кто скрывались там, у самой Изнанки, почуяли угрозу, ударили в ответ, используя сейчас казавшегося совсем крохотным Аенеаса, ставшего наконечником копья. Две силы схлестнулись, вспучили землю, и твердь под ногами застонала, взорвалась комьями, и уродливая трещина пробежала вперед, разрастаясь с каждым мгновением, жуткой язвой раскрываясь перед сражающимися людьми и фейри. Ядовитый туман взвился вверх, окутывая Обитель свинцовым облаком, расстелился кругом. И все те братья, что не успели под защиту древних стен, остались снаружи на мосту, в одно мгновение истаяли, рассыпались прахом.

Оставшиеся в живых фейри отступили назад, остановились у самой черты, теперь навечно отделяющей Аббатство от остального мира – мрачное в своем одиночестве и скрывающее теперь еще больше тайн.

– Ты получил, что хотел, – тихо произнес Вечерняя Звезда и скривился: левая рука висела плетью, почерневшая, словно обугленная. – Наслаждайся могуществом, которое отныне бесполезно для тебя.

* * *

– Я даже и не сомневался, – хохотнул Ролло, стоило только Хесу замолкнуть. – Если где катастрофа, так и думать не приходится – ты непременно приложил к этому руку. Недоразумение, откуда в тебе такая тяга к членовредительству и разрушениями?

Охотник метнул на оборотня испепеляющий взгляд, и Ролло на мгновение стало не до насмешек – правый рукав задымился и начал тлеть. Баггейн с возмущенным шипением поспешил прихлопнуть рукой начинающееся возгорание.

– Откуда это Аббатство вообще взялось? – подал голос Исэйас, только рассказ Хеса перерос в перепалку друзей.

Охотнику следовало бы идти не в Гильдию, а в менестрели – отбоя бы от восторженных слушателей бы не было.

– Любой мир создается из пустоты, – скосился на него Хес, все еще не убравший колючек, обиженный на замечание Ролло. – Но сколь бы совершенным ни было это творение, в нем всегда остается изъян – крохотная точка, пуповина, которая и связывает его с Междумирьем. И именно она и является самым слабым и уязвимым местом, потому что сквозь нее в любой мир сочится враждебная сила. И чем сильнее поток, чем больше тех, кто может ее использовать, тем слабее границы, и тем легче сквозь них проникнуть тем, кого мы зовем Иными, а вы – Тварями. То, с чем сейчас приходится бороться охотникам – лишь слабейшие из них, бестелесные существа, которые, при проходе сквозь оболочку мира, обретают плоть и кровь. А вот то, что мы видели тогда у архиепископа – вот эта сущность куда страшнее и опаснее. А уж если они получили доступ сюда, значит, дело совсем плохо: кто-то сознательно расширяет прореху, позволяя Иным проникнуть в наш мир.

– И этот кто-то должен находиться в Обители? – уточнил послушник.

– Он и не уходил оттуда с того самого дня, – парнишка с изумлением заметил, что пальцы охотника нервно дрогнули. – Семеро наблюдателей во главе с Аенеасом так и остались там, не в силах покинуть зачарованных стен: их строили фейри в стремлении защитить этот мир и вложили в древнее Аббатство всю доступную им силу. Но сейчас этот последний рубеж слабеет – с приходом безумного хранителя, одержимого желанием перекроить мир, враждебные сущности хлынули сюда, и ничто не может их сдержать. И Неблагие, и Благие фейри выставили кордоны, пока еще успешно отбивая нападение за нападением, но это ненадолго. Чем быстрее погибает этот мир, тем слабее становимся и мы.

– Значит, нам нужно пройти сквозь земли фейри, озлобленных на тебя и жаждущих разорвать в клочки, миновать защиту Обители, избежать знакомства с челюстями Иных и поговорить по душам с безумным фанатиком, наделенным огромной силой? – загибая пальцы, перечислил Исэйас и вопросительно глянул на Хеса.

Мужчина кисло кивнул, не найдя слов для того, чтобы возразить.

– А что, – хмыкнул Ролло и довольно потянулся, – скучно нам точно не будет!

* * *

Деа уже почти час возилась с его спиной, располосованной когтями Твари-крылатки, как назвали их охотники. Он не ощущал того, как она ловко орудовала кривой иглой, аккуратно стягивала края ран шелковыми нитями, но действие средства, которое остановило кровотечение и лишило его чувствительности, постепенно сходило на нет. И, к счастью, тогда, когда боль вгрызлась в измученное тело, девушка затянула последний узел на тугих повязках, сполоснула руки в емкости с теплой водой и устало опустилась на широкую скамью рядом с кузнецом.

Городская ратуша стала лечебницей. Сюда со всего города сводили и свозили пострадавших от первого нападения Тварей: полуслепых от боли, испуга и горя – почти каждый из этих людей сегодня ночью потерял кого-то. Альв уже успел насмотреться на оторванные конечности, жуткие багровые раны, истекающих кровью людей, стонущих и молящих о помощи. И совершенно не понимал, как обе знахарки – Деа и Антхеа, – оставались совершенно спокойными и невозмутимыми, успевали не только оказывать помощь, но и покрикивать на вольных и невольных помощников.

– К этому привыкаешь, – помниться, бросила, пробегая, Деа, когда он опустил на пол бледную, без единой кровинки на лице, женщину с рваной раной на животе. Несчастная металась в бреду и звала сына, которого Альв нашел совсем рядом, растерзанного в клочья. – Когда желание помочь им больше, чем необходимость выглядеть сочувствующим, начинаешь заниматься делами, а не просто стенать над чужой болью, тем самым только оттягивая внимание на себя.

– Это и есть настоящее сострадание, – кивнула Антхеа и вновь исчезла в соседнем помещении, гораздо меньшем, но почти полностью изолированном.

Там находились раненные охотники. Альв поражался тому, какая могучая воля к жизни таилась в этих людях: они, даже будучи смертельно раненными, продолжали цепляться за этот мир и только ради того, чтобы сражаться. И стоило только Антхеа немного привести тех, кого еще можно было спасти, в чувство, как они, не слушая знахарку, уходили туда, где сцепились с Тварями в схватке их связки, их товарищи. Уходили и, как правило, уже не возвращались.

В отличие от изуродованных тел горожан и беженцев из окрестных городков и деревень, на чей район и пришелся основной удар первой волны Тварей, которые свозили на центральную площадь, где уже несколько часов полыхал, не затухая, огромный погребальный костер, погибших охотников отправляли в Гильдию. Что происходило дальше, кузнец не знал. Да и, наверное, не хотел знать: нет разницы, ибо биение жизни в этих людях затухало навсегда.